ИЗДАТЕЛЬСТВО «СЕЯТЕЛЬ» - БУЭНОС АЙРЕС
1968

J. LANDOVSKY
SINFONIA
EN
ROJO MAYOR
КРАСНАЯ СИМФОНИЯ
ПЕРЕВОД С ИСПАНСКОГО 3. К.
Editado por la revista
“SEMBRADOR”
Buenos Aires, 1968

СЕЯТЕЛЬ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «СЕЯТЕЛЬ» - БУЭНОС АЙРЕС
1968

ЦЕНА: 1.25 ам. долл.

Доводится до сведения читателей, что вся книга «Красная симфония» целиком переведена на русский язык. Книга содержит 41 главу. Пока что, за недостатком средств, издается только одна глава, как представляющая наибольший интерес для читателя. По этой главе уже можно судить, насколько важно и значительно содержание этой книги. Вся книга является волнующей и чудесной историей, пережитой и выстраданной ее автором. Участвовал автор и в похищении ген. Миллера, что он подробно описывает в одной из глав.
Выход из печати книги «Красная симфония» на русском языке будет возможен лишь в том случае, если найдется достаточное количество лиц, которые пожелают ее приобрести и сделают предварительный заказ на нее по следующему адресу:

Senora Z. Kulisch
Calle Saenz Pena 1091
Est. Jose Marmol F. C. N. G. R.
Argentina.

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЕЙ в БУЭНОС-АЙРЕСЕ

Предлагаемый ниже вниманию читателя текст является переводом с испанского главы 40 из книги «Красная симфония» доктора Ландовского, изданной впервые в Барселоне. Настоящий перевод сделан с 9-го издания этой книги, вышедшей в Мадриде.
Глава эта раскрывает перед нами механику управления миром и имеет совершенно самостоятельный характер. Необходимо, все же, дать некоторые пояснения о характере всей книги, чтобы все было вполне понятным.
Вот коротенькое обращение переводчика и, по-видимому, издателя книги Мориса Карлавилья, объясняющее происхождение книги:
«Это есть результат кропотливого перевода нескольких тетрадей, найденных на трупе д-ра Ландовского в избе на петроградском фронте испанским добровольцем А. И.
Он нам их принес. Учитывая состояние рукописей - их восстановление было медленное и утомительное. Оно длилось несколько лет. Долгое время мы сомневались даже в том, возможно ли их будет напечатать. Так удивительны и невероятны были его последние разоблачения, что мы никогда не решились бы опубликовать эти воспоминания, если бы люди и описываемые факты не соответствовали целиком действительности.
Прежде чем эти воспоминания увидели свет, мы приготовились к доказательствам и к полемике.
Персонально отвечаем за абсолютную правдивость основных фактов.
Посмотрим, будет ли кто-нибудь в состоянии опровергнуть их шутом выяснения либо доводов... Ожидаем...»
Переводчик М. К.

Итак, записки русского доктора попали в руки испанца, человека, безусловно, культурного, который отвез их в Испанию и уже там после перевода они увидели свет.
Д-р. Ландовский был обрусевшим поляком и жил в России. - Отец его, полковник Русской Армии, был расстрелян большевиками в годы революции в 1917 г. История жизни д-ра Ландовского поистине удивительна. Он успел закончить до революции медицинский факультет в России, а затем учился 2 года во Франции в Сорбонне и хорошо владел французским языком. Он интересовался вопросом воздействия наркотиков на человеческий организм в целях помощи медикам и человечеству при производстве операций» Талантливый ученый доктор производил в этом направлении изыскания, химические опыты и анализы, достигнув значительных ре¬зультатов.
После революции, однако, все пути перед ним были закрыты, Он жил со своей семьей в нужде, зарабатывая на жизнь чем попало. Не смея печатать под своим именем свои научные труды он разрешал печатать их своему более удачливому коллеге под именем последнего.
Всеведущее НКВД заинтересовалось этими работами и легко разыскало автора. Его специальность была для них очень ценной» В один прекрасный день сентября 1936 года к доктору постучали, Ему предложили ехать с ними. Домой никогда он больше отпущен не был. Его поместили в здании химической лаборатории НКВД под Москвой. Он там жил и должен был выполнять всевозможные поручения своих хозяев, был свидетелем допросов, пыток и самых невероятных преступлений. Он участвовал в похищении генерала Миллера. Два раза был заграницей, но всегда под надзором, как пленник, в сопровождении агента. Много он знал? много выстрадал, ибо по натуре был порядочным и верующим че¬ловеком. Имел мужество вести тайно записки обо всем виденном и слышанном и сохранял попадавшие в его руки документы и письма, пряча все это в полых ножках: стола в химической лаборатории. Так жил он до 2-ой мировой войны. Как попал он в Петроград т как был убит - неизвестно.
Ниже печатаемый документ является точной машинной записью допроса быв. посла во Франции X. Г. Раковского в период процесса троцкистов в СССР в 1938 г., когда одновременно с ним судились Бухарин, Рыков, Ягода, Карахан, д-р. Левин и др.
Поскольку подсудимый Раковский дал понять, с целью облегчения своей участи, что он может сообщить нечто, имеющее специальный интерес, Сталин дал распоряжение своему заграничному агенту произвести допрос такового.
Известно, что Раковский не был присужден к расстрелу, как прочие, но был помилован и получил 20 лет заключения.
Необычайно интересна личность указанного выше агента. Это - некто чилиец Ренэ Дуваль (он же Гавриил Гавриилович Кузьмин), сын миллионера, красавец и очень способный человек. Он учился во Франции. Мать - вдова не чаяла в нем души. Но молодой человек увлекся пропагандой коммунистов и попал в лапы их агентуры. Ему предложили ехать учиться в Москву, на что он с радостью согласился. Там он прошел суровую школу при НКВД и стал заграничным агентом, ибо, когда он одумался, то было уже поздно. Оттуда не выпускают людей из своих лап. Усилием воли он взошел на «вершины зла», как он сам выразился, и пользовался полным доверием самого Сталина.
Допрос производился на французском языке именно этим агентом. Д-р присутствовал для того, чтобы незаметно бросать в рюмку Раковского пилюлю, возбуждающую энергию и поддерживающую бодрое настроение. За стеной велась запись разговора на аппарате, причем машинист французского языка не знал. Обстановка была создана уютная; была подана закуска и выпивка и разговор велся непринужденно. Продолжался он 6 часов.
По окончании разговора, доктору было поручено спешно переписать с ленты разговор на французском языке. Затем он должен был перевести его на русский язык и, как умел, двумя пальцами, напечатать на пишущей машинке в двух экземплярах для Сталина и для Габриели. Доктор осмелился напечатать тайно разговор в трех экземплярах, спрятав для себя третий экземпляр. Вот каким образом тайное смогло сделаться в свое время явным...
Пусть каждый прочитает внимательно этот документ, местами хотя и труднопонимаемый благодаря теоретическим рассуждениям, и сделает соответствующие выводы.
Переводчик 3. К.

Предисловие Проф. Столешникова. А.П.

Несколько лет назад я набрёл на английский перевод «Красной Симфонии» и сделал с него перевод на русский язык, который с самого начала и висит в библиотеке сайта «За рубежом».
Протокол допроса Хаима «Раковского» – это чрезвычайно важный документ, который много дал мне лично для понимания происходящего, и к которому я периодически возвращаюсь, поскольку, на немногих страницах, он несёт в себе очень много информации, которую сразу трудно и усвоить. Мал золотник, да дорог. Воистину это и есть новый гойский «Новый Завет».
Давайте считать, сколько последовательных переводов перетерпел этот документ, пока я не сделал перевод с английского?
Допрос «Раковского» на Лубянке вёлся на французском языке, что само по себе уже вызывает поднятые брови. Они что, всех там, на Лубянке, на французском языке допрашивали? Тем более что «Христиан Раковский» - Пред. Совнаркома Украины, член ЦК ВКПб и советский посол; но, как видите, не русский человек – болгарский еврей с французским образованием Хаим Рейковер. Таким образом, оригинал протокола допроса был на французском языке. Затем «доктор Ландовский» для начальства перевёл допрос на русский язык. Одну русскую копию «Ландовский» оставил себе. «Ландовский» жил в, (по терминологии Солженицына), - «шарашке», то есть в закрытой химической лаборатории под Москвой лагерного типа, и хранил записи в полых ножках стола. Но дело в том, что доктор Ландовский, как оказывается, хранил в полых ножках стола не только лишь протокол допроса Раковского, а рукопись книги на 800 с лишним страниц! У меня в английском варианте написано, «в более чем 800 страниц!». Здесь английский вариант: http://www.illuminati-news.com/052106a.htm. А здесь на линке для испано-язычных продаётся полная книга «Доктора Ландовского» на испанском языке. Толстенная «Красная Симфония» на испанском языке и сейчас одиннадцатым изданием продаётся в испано-язычных странах. Sinfonia En Rojo Mayor
Autor Jose Landowsky. 527 paginas. Precio 160 pesos. http://mx.geocities.com/archarturo/america.htm
Видите сами? – 527 печатных страниц. В рукописи это вообще займёт более тысячи листов. Это что, несколько тетрадок за 2 копейки?
Как «буэнос-айрские» издатели сами говорят: « Предлагаемый ниже вниманию читателя текст является переводом с испанского главы 40 из книги «Красная симфония» доктора Ландовского, изданной впервые в Барселоне. Настоящий перевод сделан с 9-го издания этой книги, вышедшей в Мадриде».
А труп «Доктора Ландовского», дескать, нашли в избе под Ленинградом. С этим ворохом бумаг на теле? НКВД подбросило труп немцам вместе с книгой? Трупы у НКВД из лагерей не пропадали.
Я не подвергаю сомнению сам протокол допроса. Но я подвергаю сомнению всё, что кроме протокола. Судя по введению «доктора Ландовского», эта вся книга на 40 с лишним глав, кроме собственно протокола допроса Раковского, может быть обычной беллетристикой, ненаучной фантастикой - то есть художественным вымыслом, сооружённым для обрамления жемчужины – данного протокола допроса Раковского. Зачем такие сложности?
Я могу поставить вопрос ребром: Зачем вообще понадобилось закапывать короткий протокол допроса Христина Раковского в 800 страничном антисталинском Талмуде в качестве 40-ой главы толстенной книги? Что, разве нельзя было просто растиражировать этот протокол в газетах? Разве трудно было напечатать протокол как на испанском так и на русском оригинале и без дурацких комментариев? Или люди без пояснений могут понять неправильно? Почему уже в течение 60-ти лет «Красная Симфония» «Доктора Ландовского» в полном томе вообще не была переведена на русский язык полностью? Или кроме допроса Раковского вся остальная «Красная Симфония»; как уже следует из её претенциозного названия, - откровенная липа, а сам допрос компрометирует троцкистов?

Судя по введению Ландовского, по всем этим прозрачным намёкам на «сталинские застенки и ужасы» уже, в принципе, намечается заказчик книги. Все эти намёки на ужасы Лубянки и какие-то абсолютно ни к чему упоминания и пристёгивания фамилий Сталина и Ежова выглядят весьма искусственно и натянуто.
«А, доктор, - воскликнул он, - я забыл. Большая благодарность от товарища Ежова. Ожидайте подарка..., может быть даже и ордена…..За эти протекшие месяцы я задавал себе тысячу раз один и тот же вопрос: «Кто были те лица, которые инкогнито присутствовали на пытке?...» Я напряг все свои интуитивные и дедуктивные способности. Был ли это Ежов?...
но над Ежовым - в делах по линии НКВД - имеется только один человек в СССР, один единственный: Сталин. Значит это был он?..».

- Топорная работа фальсификаторов. Стремление выдать желаемое за действительное.
Ни один руководитель страны не снизойдёт до участия в безобразном избиении подследственного. Может Путин сейчас бьёт кого-нибудь ногами? Он же самбист.
Всё это введение «доктора Ландовского» находится в прямом противоречии с самим протоколом допроса Раковского, с которым беседуют в интимной дизайнерской обстановке в мягких креслах у камина с лёгким французским вином; и единственный метод насилия, применённый к Раковскому, - это пара таблеток допинга, для бодрости и словоохотливости.
Вот это больше похоже на правду. Проще дать таблетку. А может они в НКВД всех старых большевиков так допрашивали?
Нет, - это, может быть, потому что Раковский был большой человек, - скажет кто-то? Так все арестованные старые большевики были большими людьми. Видите, как с Раковским разговаривали – действительно по душам. Так может так и со всеми старыми большевиками разговаривали? И на судебных процессах старые большевики не выглядели побитыми или изуродованными, а вину свою всю признали публично и в присутствии иностранных корреспондентов и дипломатических представителей. А кто сказал, что их вообще вынудили взять на себя «напраслину»? Вышедшие после 1953 года из лагерей троцкисткие космополиты, которые в 1991 году сделали государственный переворот и приватизировали Россию? Так, может, всё таки, в советских застенках евреи пытали гоев. А не наоборот?

Для понимания происхождения персонажа «Доктора Ландовского» надо понять время, когда появилась эта книга на Западе. 1949 год – «холодная война» в разгаре; нашумевший процесс Виктора Кравченко против французской коммунистической газеты, обвинившей его во лжи относительно природы большевистского режима. Например, весь материал, поданных как откровение, книг Александра Исааковича Солженицына, - это был залежалый западный компромат именно конца 1940-х годов, времён «холодной войны», которым были завалены все газетные киоски Запада конца 1940-х годов. Эти «пустые гильзы» холодной войны, потом русскоязычный писатель Александр Исаакович Солженицын презентует как свой собственный материал, по-видимому, предоставленный ему в распоряжение тогдашним шефом КГБ Андроповым-Либерманом-Файнштейном.
После войны еврейский Запад лихорадочно искал компромат на социалистический СССР, в котором благодаря Сталинскому руководству и войне с Гитлером, еврейская большевистская элита потеряла верховную власть, и послевоенный СССР перестал контролироваться Евреоналом, как это было ещё до войны; и стал действительно «новой общностью» - «развитым социалистическим государством всего советского народа», а не какой там еврейской демократией или еврейской диктатурой. После войны в СССР, действительно, с определённым приближением на вечную еврейскую элиту, можно сказать, была создана новая социальная общность «Советский народ», без каких либо там закрытых каст, замаскированных под «передовые авангарды».
Поэтому после войны Запад развернул лихорадочную диверсионную и террористическую деятельность против своего бывшего союзника - СССР: забрасываются диверсанты, вербуются шпионы, «чёрные операции» Запада против СССР идут лавиной, ещё хуже, чем сейчас против мусульманских стран. США были готовы сбросить на СССР ядерные бомбы, что уж там говорить о книгах-бомбах. После войны Западный Евреонал пустил на поток производство фальшивок против СССР. Грязь на послевоенный СССР, в котором русские евреи потеряли верховную власть, изливалась Ниагарскими водопадами.
Одной из подобных послевоенных фальшивок «холодной войны», очевидно, была и эта испаноязычная книга «Красная Симфония», хотя протокол допроса Раковского производит впечатление подлинного.
Дело в том, что в этом допросе, лично я получил ответы на те вопросы, ответы на которые я искал десятки лет и не мог найти ни в какой другой статье или книге. А в допросе Раковского просто пару-тройку параграфов, - и недостающие звенья моментально восстанавливаются в логической цепи. То что говорит Раковский, не мог специально придумать ни один писатель или журналист – это закулисный, внутренний материал, недоступный никакой фантазии.

И наоборот, - введение «Доктора Ландовского» - «обрусевшего поляка» с «расстрелянным большевиками отцом», - это очевидно искусственное построение, очень топорно высосанное из пальца. Я предполагаю, что и все остальные 40 глав этой 800 страничной книги обвинений «сталинскому режиму», - это «солженицынщина» худшей пробы. И я активно призываю кого-нибудь из испано-язычных переводчиков решится на перевод этой книги на русский язык, потому что таким образом, мы сможем лучше понять подпольную кухню производства фальшивок всей этой космополитической шатией-братией.
Даже в этом Буэнос-Айрском издании, единственная фамилия одного из издателей, - еврейская фамилия З. Кулиш. Обратите внимание, что на русском языке, несмотря на призывы З. Кулиш, вся «Красная Симфония», не найдя спроса, так и не появилась. Русскоязычные евреи читать «Красную Симфонию» не захотели, а истинно русских в эмиграции почти не было.
А откуда всё таки взялся оригинальный 800 страничный «оригинал»? Вернёмся к тому, что пишут сами издатели.
«Вот коротенькое обращение переводчика и, по-видимому, издателя книги Мориса Карлавилья, объясняющее происхождение книги:
«Это есть результат кропотливого перевода нескольких тетрадей, найденных на трупе д-ра Ландовского в избе на петроградском фронте испанским добровольцем А. И.
Он нам их принес.Учитывая состояние рукописей - их восстановление было медленное и утомительное. Оно длилось несколько лет. Долгое время мы сомневались даже в том, возможно ли их будет напечатать. Так удивительны и невероятны были его последние разоблачения, что мы никогда не решились бы опубликовать эти воспоминания, если бы люди и описываемые факты не соответствовали целиком действительности.
Прежде чем эти воспоминания увидели свет, мы приготовились к доказательствам и к полемике».

Это я понимаю, что «восстанавливать», то есть писать заново 800 с лишним страниц – это может занять несколько лет. Но какая была в этом необходимость? Неужели, как исторически важный, нельзя было просто в газете отпечатать один протокол допроса Раковского на испанском и русском оригинальном языке? Зачем надо было ждать «восстановления» или, что более очевидно, написания 800 страниц, я так понимаю, испано-язычного предшественника солженицынского «Архипелага»? Чтобы люди «правильно» этот допрос поняли? Для того чтобы этот интересный документ, как бы санкционировал, всю остальную ложь очередной еврейской фальшивки?
Что мы можем сейчас сказать точно? Что поскольку протокол допроса появился именно в испано-язычной прессе и только через 20 лет был переведён на английский и русский языки, протокол допроса, видимо действительно, попал к испано-язычным евреям по испанской линии. Хотя их объяснения по этому поводу просто невразумительные. Как они сами признаются, они и не хотели печатать рукопись! Почему? Что означает «учитывая состояние рукописей»? – Это что, египетский папирус?
Скорее всего, протокол допроса Раковского к испано-язычным евреям попал по их, тогда очень налаженным после международной еврейской интервенции в Испанию в 1936 году, Коминтерновским каналам. И он, естественно, им был не нужен. Пока в угаре холодной войны, они не решили заставить протокол допроса Раковского работать на них. Для этого они и создали ему «изящную рамку» из 800 страниц антисталинской, антисоциалистической и антирусской фальшивки.
Я с трудом могу представить, чтобы рукопись в более 800 страниц можно было бы утаивать в лагере и ещё работать над ней. Это так Солженицын мог бы написать своё «Гулаг» ещё в лагере. И вот эту рукопись на 800 с лишним страниц, якобы, нашёл некий, принесший рукопись в редакцию, но чуждый славы и решивший остаться неизвестным, - «испанский доброволец» на теле Ландовского в избе на петроградском фронте…..???? Откуда под Ленинградом «испанские добровольцы»? Или, как писал советско-еврейский поэт Михаил Светлов «Откуда у парня испанская грусть?» (Михаил Аркадьевич Светлов, настоящая фамилия Шенкман, 1903-1964, красноармеец гражданской войны, видный советский поэт)
А вот еврейских добровольцев из Советской России в Испании после 1936 года было навалом. Фальсификаторы просто всё перепутали, кто-где был добровольцем.
В 1949 году вышел перевод «Красной Симфонии» на испанский язык. С этого испанского варианта и были сделаны этот буэнос-айрский перевод на русский язык и перевод на английский язык, с которого Столешников и сделал перевод опять же на русский; пока в начале 2007 года ему не удалось купить в США первый русский перевод 1960-х годов, то есть обратный перевод с испанского, сделанный в 1960-х годах в Буэнос –Айресе. Сделанный, как это вытекает из фамилии ответственного редактора «Сеньоры З. Кулиш», русскоязычными евреями буэнос-айрской русскоязычной еврейской диаспоры.
Интересно, почему испано-язычные товарищи не дали своим коллегам в Буэнос-Айресе оригинал допроса Раковского на русском языке, да и вообще всю книгу – она же ведь изначально была на русском? Да и сейчас в оригинальном испанском издательстве русский оригинал где-то должен храниться в архивах.
Кроме этого, на сайте http://www.rus-sky.org/history/library/landovsky.htm висит анонимный перевод, очевидно выпушенный на личные деньги переводчика в Москве в 1996 году частным тиражом всего в одну тысячу экземпляров. И я хотел бы выразить глубокую благодарность от лица всех, человеку, который это сделал в 1996 году.
Ландовский И. Красная симфония (Откровения троцкиста Раковского).— М: Вестник, 1996.— 96 с. Тираж 1000 экз. – С какого языка этот перевод на русский мне неизвестно. И на момент, когда я делал свой перевод с английского, я о нём, слава богу, не знал. Поскольку работа над переводом много мне дала в личном плане.
Когда я делал перевод с английского издания, мне также не были известны подробности появления этого буэнос-айрского издания 1969 года, которые многое добавляют к прояснению этого документа.
И теперь, с большим удовлетворением, я предлагаю вашему вниманию, найденный мной в книжных развалах Америки и отсканированный мной экземпляр буэнос-айрского издания допроса Хаима Раковского-Рейковера, который имеет гораздо более соответствующий содержанию заголовок «Революция под рентгеном».
Таким образом, вы сами может сличить оба, и даже, учитывая висящий на сайте «www.rus-sky.com », - целых три варианта допроса Раковского. И вы сами сможете определить, в каком варианте текст, более понятен и ясен? И это очень важно, поскольку то, что рассказывает Христиан-Хаим Раковский-Рейковер, бывший неограниченный кровавый диктатор Советской Украины, - этого вы больше и от кого не услышите.

Проф. Столешников А.П. май 2007 года.

XL

РЕНТГЕНОГРАФИЯ РЕВОЛЮЦИИ

Я вернулся в лабораторию. Моя нервная система давала себя знать и я предписал себе абсолютный покой. Я провожу в кровати почти что целый день. Вот я здесь четыре дня уже совершенно один. Габриель ежедневно справлялся обо мне. Он должен считаться с моим состоянием. При одной лишь только мысли, что меня снова могут послать на Лубянку для присутствия при новой сцене террора, я волнуюсь и дрожу. Мне стыдно, что я принадлежу к человеческому роду. Как низко пали люди! Как низко пал я!
***
Предшествующие строки - это то единственное, что я мог написать спустя пять дней после моего возвращения (из здания НКВД на Лубянке. 3. К.), при попытке изобразить на бумаге пережитый ужас, нарушая этим хронологический порядок моих записей. Я не мог писать. Только уже спустя несколько месяцев, когда началось лето, я смог спокойно и лаконично изложить все виденное мною, столь отвратительное, дикое и похотливое...
За эти протекшие месяцы я задавал себе тысячу раз один и тот же вопрос: «Кто были те лица, которые инкогнито присутствовали на пытке?...» Я напряг все свои интуитивные и дедуктивные способности. Был ли это Ежов?... Это возможно, но я не вижу оснований для того, чтобы ему нужно было скрываться. Официально он несет ответственность, и чувство опасения, которое заставило бы его скрыться, не поддается логическому объяснению. Даже больше: если я могу считать себя хоть сколько-нибудь психологом, то этот фанатик - хозяин НКВД - с наличием признаков ненормальности, должен был бы увлекаться криминальными зрели нами. Такие вещи, как проявление высокомерия перед униженным врагом, превращенным в отребье и психологически и физически, должны были бы доставить ему нездоровое удовольствие. Я анализировал еще дальше. Отсутствие подготовленности было налицо; по-видимому, решение о сознании этого сатанинского заседания было сделано поспешно. То что назначили присутствовать меня, явилось следствием внезапной договоренности. Если бы Ежов мог выбрать время свободно, то подготовка была бы проведена заблаговременно. Тогда не был бы назначен я; тот генерал НКВД, который едва успел прибыть к сроку, с целью присутствовать на пытке, знал бы об этом раньше. Если же это не был Ежов, то кто же назначил срок?... Какой другой шеф мог бы все согласовать?.... Как ни скупы мои сведения о советской иерархии, но над Ежовым - в делах по линии НКВД - имеется только один человек в СССР, один единственный: Сталин. Значит это был он?...
Задавая себе эти вопросы, получившиеся в результате моих выводов, я припомнил еще кое-что, что подтверждало мое мнение. Я вспомнил, что когда я, наблюдал из окна за площадью за несколько минут до того, как мы спустились на «спектакль», я видел, как на нее въехало четыре больших одинаковых автомобиля; все мы советские знаем, что Сталин ездит в караване одинаковых машин, для того чтобы было неизвестно, в какой именно едет он, и таким образом было бы труднее совершить на него покушение. Был ли он там?...
Но тут я столкнулся со следующим неизвестным: согласно деталям, в которые меня посвятил Габриель, скрытые зрители должны были помещаться за нашей спиной. Но там я мог видеть только одно лишь продолговатое зеркало, за которым ничего нельзя было рассмотреть. Откуда могли они наблюдать за этим отталкивающим представлением?... Я не приметил ни одной щели, через которую можно было бы подсматривать... Может быть зеркало было прозрачным?... Я не думаю этого; мое изображение отображалось там совершенно нормально. Это было для меня загадкой.

Прошло только семь дней когда однажды утром в доме появился Габриель. Я нашел, что он имел энергичный и воодушевленный вид и был в оптимистическом настроении. Тем не менее, те вспышки радости, которые озаряли черты его лица первое время, не появлялись больше никогда. Казалось, будто он хотел разогнать тени, которые обволакивали его лицо, усиленной активностью и умственным напряжением.
После завтрака он сказал мне:
- У нас есть тут гость.
- Кто же это? - спросил я его.
- Раковский, бывший посланник в Париже.
- Я его не знаю.
- Это один из тех, которого я показывал вам той ночью; прежний посланник в Лондоне и Париже... Конечно большой друг вашего знакомого Навачина... Да, этот человек в моем распоряжении. Он у нас здесь; пользуется хорошим обращением и досмотром. Вы уж его увидите.
- Я?... Почему?... Вы хорошо знаете, что я не страдаю никаким любопытством к делам этого рода... Я прошу избавить меня от новых зрелищ; я еще не совсем здоров после того, на чем меня заставили присутствовать. Я не ручаюсь за свою нервную систему и за свое сердце.
- О!... Не беспокойтесь. Теперь дело не в насилии. Этот человек уже сломлен. Никакой крови и никакого насилия. Нужно только давать ему в умеренных дозах наркотические средства. Здесь вот я принес вам сведения: это от Левина*, который все еще обслуживает нас
(* Бывший врач при НКВД, участвующий на судебном процессе в качестве обвиняемого наряду с Раковским. (3. К.)
своими познаниями. Кажется, где-то в лаборатории имеется определенный наркотик, могущий творить чудеса.
- Вы верите во все это?...
- Я говорю в образной форме. Раковский расположен сознаться во всем, что он знает касательно дела. Мы уже здесь имели первоначальную беседу с ним, и получается неплохо.
- В таком случае для чего нужен чудодейственный
наркотик?
- -Увидите, доктор, увидите. Это маленькая предосторожность, продиктованная профессиональным опытом Левина. Она поможет добиться того, чтобы наш допрашиваемый чувствовал себя оптимистом и не терял надежды и веры. Он уже видит возможность сохранить свою жизнь в дальнем плане. Это первый эффект, которого надо достигнуть; затем нужно достигнуть того, чтобы он все время находился как бы в состоянии переживания решающего счастливого момента, но не теряя своих умственных способностей; правильнее сказать, их нужно обострить... Ему нужно создать состояние опьянения совершенно особенное... Как бы это выразиться?... Точно: состояние просветленного опьянения.
- Что-то вроде гипноза?...
- Да, так, но без усыпления.
- И я должен изобрести наркотик для всего этого? Мне кажется, что вы преувеличиваете мои научные таланты. Я не смогу достигнуть этого.
- Да, но не надо ничего изобретать, доктор. Что касается Левина, то, как он утверждает, проблема эта уже разрешена...
- Он всегда производил на меня впечатление несколько шарлатана...
- Пожалуй, да, но я думаю, что указанный им наркотик, если даже и не будет таким действенным, то поможет нам добиться желаемого; в конце концов не надо ожидать чуда. Алкоголь против нашего желания заставляет нас говорить глупости. Почему же другое вещество не может побудить нас говорить разумную правду, а не глупости?... Кроме этого, Левин рассказывал мне о предыдущих случаях, по-видимому достоверных...
- Почему вы не хотите заставить его принять участие в деле еще один раз?... Или он может не послушаться?...
- О, нет! Он-то хотел бы. Уже достаточно одного стремления спасти или продолжить свою жизнь при помощи этой или другой услуги, чтобы не отказываться от нее. Но это я сам не хочу пользоваться его услугами. Он не должен ничего слышать из того, что мне скажет Раковский. Ни он, никто.
- Значит я...
- Вы - это другое дело, доктор; вы, личность глубоко порядочная... А я не Диоген, чтобы бросаться на поиски другого по снежным просторам СССР.
- Спасибо..., но я думаю, что моя честность...
- Да, доктор, да; вы говорите, что мы пользуемся вашей честностью для всяких подлостей. Да, доктор, это так...; но это так только с вашей абсурдной точки зрения. А кому же могут на сегодняшний день нравиться абсурды? Например, такой абсурд, как ваша честность?... Вы уж всегда в конце концов заставляете меня отклониться от темы, чтобы повести разговор о самых увлекательных вещах... Но, что же, собственно, будет происходить?... Вы только должны помочь мне дозифицировать наркотик Левина... Кажется, что в дозировке имеется незаметная черта, которая разделяет сон от бодрствования... просветленное состояние от одурманенного, разум от безумия...; создается искусственное упоение.
- Если дело только в этом...
- И еще кое-что... Сейчас будем говорить серьезно. Изучите инструкции Левина, взвесьте их, примените их разумно к состоянию личности и силам арестованного. У вас есть для изучения время до наступления ночи; вы можете исследовать Раковского столько раз, сколько вам нужно. И пока больше ничего. Вы мне не поверите, как я ужасно хочу спать. Я посплю несколько часов. Если до вечера не произойдет ничего необыкновенного, то я распорядился, чтобы меня не вызывали. Вам я советую хорошо отдохнуть после обеда, потому что потом придется долго не спать.
Мы вышли в вестибюль. Распростившись со мной, он проворно взбежал по ступенькам, но на середине пролета задержался.
- А, доктор, - воскликнул он, - я забыл. Большая благодарность от товарища Ежова. Ожидайте подарка..., может быть даже и ордена.
Он махнул мне на прощание рукой и быстро исчез за лестничной площадкой верхнего этажа.
Заметка Левина была короткая, но ясная и точная. Я без труда смог найти лекарство. Оно было дозифицировано в миллиграммах в крошечных таблетках. Я сделал проверку и, согласно его объяснению, они очень легко растворялись в воде и еще лучше в алкоголе. Формула там не была записана, и я решил произвести позже сам подробный анализ, когда буду располагать временем.
Несомненно, это был какой-то состав специалиста Люменштата, того ученого, о котором мне говорил Левин во время первого свидания. Я не думал, что натолкнусь в анализе на что-нибудь необыкновенное или новое. Пожалуй, разве опять какая-нибудь база со значительным количеством опиума более активного качества, чем сам тебаин.
(Тебаин является самой маленькой составной частью опия и он химически подобен морфию и кодеину, но производит скорее возбуждающее воздействие, чем тормозящее. Тебаин не употребляется терапевтически, но перерабатывается в разнообразные составы, включая кодеин, гидрокодон, оксикодон, оксиморфон, нальбуфин, налоксон, нальтрексон и бупренофрин. Он находится в списке 2 перечня наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в РФ, также как и контролируется международным законом. Прим Проф. Стол. http://aboutmafia.nm.ru/narko/0/010.html).
Мне были хорошо известны 19 главных видов и кое-какие еще. В тех материальных условиях, в которых протекали мои опыты, я был удовлетворен теми сведениями, которые; мне дали мои исследования.
Хотя мои работы имели совершенно другое направление, но я прекрасно ориентировался в области одурманивающих средств. Я вспомнил, что Левин говорил мне о перегонке редких разновидностей индейской конопли. Я должен был иметь дело с опиумом или гашишем, чтобы разгадать секрет этого хваленого наркотика. Я был бы рад иметь случай натолкнуться на одно или несколько новых оснований, в которых коренились его «чудодейственные» достоинства. В принципе я готов был предположить эту возможность. В конце концов, дело исследования при наличии неограниченного времени и средств, не считаясь с экономическими преградами, что было возможно в условиях лаборатории при НКВД, представляли собой неограниченные научные возможности. Я ласкал себя иллюзией найти в результате этих исследований, направленных для причинения зла, новое оружие в моей научной борьбе против боли.
Я не мог посвятить много времени для развлечения такими приятными иллюзиями. Я сосредоточился мыслями, чтобы подумать, как и в какой пропорции я должен буду дать Раковскому этот наркотик. Согласно инструкции Левина, одна таблетка должна была произвести желаемый эффект. Он предупреждал, что при наличии у пациента сердечной слабости, может быть вызвана сонливость и даже полная летаргия с последующим притуплением ума. Учитывая все это, я должен был предварительно осмотреть Раковского. Я не рассчитывал на то, что найду внутреннее состояние его сердца нормальным; если не было повреждения, то, наверное, был упадок тонуса по причине нервных переживаний, ибо не могла бы остаться неизменившейся его система после продолжительной и терроризирующей пытки.
Я отложил осмотр на время после второго завтрака. Я хотел обдумать все, как на случай, если бы Габриель пожелал дать наркотик с ведома Раковского, так и без его ведома. В обоих случаях я должен был им заняться, поскольку именно я сам должен был ему давать наркотик, о чем мне было конкретно сказано. Тут не требовалось вмешательства профессионала, ибо лекарство вводилось через рот.
После завтрака я пошел посетить Раковского. Его держали запертым в одной из комнат нижнего этажа, и охранял его один человек, не спуская с него глаз. Из мебели там имелись только одна табуретка, узкая кровать без спинок и маленький грубый стол. Когда я вошел, Раковский сидел. Он моментально вскочил на ноги. Он пристально посмотрел мне в лицо, и я прочитал в его лице сомнение и, как мне показалось, испуг тоже. Пожалуй, он должен был бы меня узнать, видя сидевшим в ту памятную ночь рядом с генералами.
Я велел охраннику выйти, распорядившись, чтобы он внес для меня стул. Я сел и попросил сесть арестованного. Ему было около 50-ти лет; это был человек среднего роста, спереди лысый, с большим мясистым носом. В молодости физиономия его была, наверное, приятная; черты его лица не имели карикатурных семитских очертаний, но таковое хорошо подтверждалось в них. В свое время он был, наверное, довольно тучным; теперь же нет; кожа висела у него повсюду; его лицо и его шея была похожа на пузырь с выпущенным воздухом. «Дежурный обед» на Лубянке служил, по-видимому, слишком строгой диетой для бывшего посланника в Париже. В тот момент я больше не сделал наблюдений.
- Курите?... - спросил я его, открывая портсигар, с намерением установить с ним несколько более сердечные отношения.
- Я бросил курить по причине сохранения здоровья - ответил он мне очень приятным тоном голоса, - но я благодарю вас; думаю, что я сейчас хорошо оправился от своих желудочных болезней.
Он курил спокойно, сдержанно и не без некоторой элегантности.
- Я врач - представился я.
- Да, я это знаю; я видел, как вы действовали... «там» - сказал он прервавшимся голосом.
- Я пришел поинтересоваться состоянием вашего здоровья... Каково ваше состояние?... Страдаете ли какой-нибудь болезнью?...
- Нет, никакой.
- Вы в этом уверены?... Как сердце?... Благодаря последствиям вынужденной диеты
не замечаю у себя никаких ненормальных признаков.
- Есть такие, которые не могут быть замечены самим пациентом, а только врачом. - Я врач - перебил он меня.
- Врач?... -повторил я удивленно.
- Да, Вы этого не знали?
- Никто мне этого не сообщил. Поздравляю вас; мне будет очень приятно быть полезным коллеге и, возможно, соученику. Где вы учились? В Москве, в Петрограде?
- О нет! Я тогда не был русским гражданином. Я учился в Нанси и в Монпелье; в этом последнем я получил ученую степень.
- Значит мы могли учиться одновременно; я прошел несколько курсов в Париже. Вы были французом?...
- Я собирался им быть. Я родился болгарином, но не спросив моего разрешения меня превратили в румына. Моя провинция Добруджа, где я родился, после заключения мира перешла к Румынии.
- Разрешите выслушать вас - и я вставил в уши фонендоскоп.
Он снял свой порванный и засаленный пиджак и встал на ноги. Я выслушал его. Ничего ненормального; как я и предполагал, слабость, но без дефектов.
- Я полагаю, что надо дать питание сердцу.
- Только сердцу, товарищ?... - спросил он с иронией.
- Я так думаю - сказал я, как бы не приметив ее, что ваша диета должна быть тоже, усилена.
- Разрешите мне выслушать себя?
- С удовольствием - и я передал ему фонендоскоп. Он быстро прослушал себя.
- Я ожидал, что мое состояние будет гораздо хуже, Большое спасибо. Могу ли я уже надеть пиджак?...
- Разумеется... Остановимся, значит, на том, что надо принимать по несколько капель дигиталиса (сердечные капли, усиливающие сердце. Проф. Стол.), не так ли?
- Вы считаете это абсолютно необходимым?... Я думаю, что мое старое сердце вполне выдержит те несколько дней или месяцев, которые мне осталось жить.

- Я думаю иначе; я думаю, что вы будете жить гораздо больше.
- Не тревожьте меня, коллега... Жить больше! Жить еще больше!. Должна быть инструкция об окончании; процесс уже не может дольше задерживаться... Затем, затем отдыхать.
И когда он сказал это, имея ввиду окончательный отдых, то, казалось, что в чертах его лица отразилось почти что блаженство. Я содрогнулся. Эта жажда умереть, умереть скорее, которую я прочитал в его глазах, бросила меня в озноб. Мне захотелось подбодрить его из сострадания.
- Вы меня не поняли, товарищ. Я хотел сказать, что в вашем случае может быть решено продолжить вам жизнь, но жизнь без страданий.... Для чего-то же привезли вас сюда.... Разве с вами сейчас не обращаются лучше?
- Это последнее да, конечно. Об остальном мне уже намекали, но...
Я дал ему еще одну папиросу, и после этого добавил:
- Имейте надежду. Со своей стороны, и в той мере, в какой разрешит шеф, я сделаю все, что от меня зависит, чтоб вам не был причинен какой-либо вред. Я теперь же начну с того, чтобы питать вас; умеренно, имея ввиду состояние вашего желудка; мы начнем с молочного режима и с кое-чего более существенного. Я распоряжусь сейчас. Можете курить... берите... и я оставил в его распоряжении все, что оставалось в коробочке.
Я позвал охранника и приказал ему зажигать арестованному сигару, когда тот захочет курить. Затем я ушел, и прежде чем я отправился отдохнуть на пару часов, я распорядился, чтобы Раковскому дали пол литра молока с сахаром.
Мы приготовились к свиданию с Раковским в двенадцать часов ночи. Его «дружеский» характер подчеркивался во всех деталях. Хорошо нагретая комната, огонь в камине, умеренный свет, маленький изысканный ужин, хорошие вина; все - научно импровизированное. «Как для любовного свидания», определил Габриель. Я должен ассистировать. Главная моя миссия - это дать заключенному наркотик, так чтобы он этого не заметил. Для этой цели, напитки расставили «случайно» около меня, и я должен буду угощать вином. Также я должен следить за прекращением действия наркотика, чтобы в нужный момент дать еще новую дозу. Это - главное в моем поручении. Габриель желает, если опыт удастся, добиться уже в первое свидание продвижения к сути дела. Он надеется на удачу: он хорошо отдохнул и находится в полном порядке; у меня есть желание услышать, как он будет сражаться с Раковским, каковой, кажется мне, является достойным ему противником.
Разместили перед огнем три кресла; стоящее ближе к двери займу я, Раковский сядет посередине, а в третьем поместится Габриель, который даже в своей одежде выявил оптимистическое настроение, ибо надел русскую белую рубашку.
Уже пробило двенадцать часов, когда нам привели арестованного. Его прилично одели, и он был хорошо-выбрит. Я бросил на него профессиональный взгляд и нашел его более оживленным.
Он просит извинения, что не может выпить больше одной рюмки, ссылаясь на ослабление своего желудка. Я не положил ему туда наркотик и раскаиваюсь.
Разговор начинается банально; Габриель знает, что Раковский гораздо лучше владеет французским языком, чем русским и начинает говорить на этом языке. Делаются намеки на прошлое. Видно, что Раковский искусный собеседник. Его речь точна, элегантна и даже обладает изяществом. Он, по-видимому, хороший эрудит; временами он приводит цитаты с полной непринужденностью и всегда правильно. Иногда он делает намеки на свои многочисленные побеги, на изгнания, на Ленина, на Плеханова, на Люксембург и даже говорил, что, будучи мальчиком, подавал руку старому Энгельсу.
Мы пьем виски. После того, как Габриель дал ему возможность поговорить с полчаса, я как бы невзначай спросил его: «Вам налить побольше соды?... «Да, налейте достаточно», ответил он мне машинально. Я манипулировал с напитком и опустил туда таблетку, которую с самого начала держал между кончиками указательного и среднего пальцев. Сначала я дал виски Габриелю, дав ему знать взглядом, что дело выполнено, Я передал Раковскому его рюмку и начал после этого лить свою. Он с наслаждением пригубил ее. «Я маленький негодяй» - говорю я себе. Но эта мысль мимолетна и она сгорает в веселом пламени камина, который производит впечатление почтенного очага,
Прежде чем Габриель добрался до главного - диалог был длинный, но увлекательный.
Мне посчастливилось раздобыть документ, воспроизводящий лучше, чем стенография, все, что обсуждалось между Габриелем и Раковским. И вот он здесь.

ИНФОРМАЦИЯ

ДОПРОС ОБВИНЯЕМОГО ХРИСТИАНА ГЕОРГИЕВИЧА РАКОВСКОГО ГАВРИИЛОМ ГАВРИИЛОВИЧЕМ КУЗЬМИНЫМ 26-го ЯНВАРЯ 1938 ГОДА

Гавриил Г. Кузьмин. Согласно тому, как мы договорились на Лубянке, я ходатайствовал о предоставлении вам последней возможности; ваше присутствие в этом доме обозначает то, что я этого добился. Посмотрим, не обманете ли вы нас.
Христиан Г. Раковский. Я ни желаю и не собираюсь этого делать.
Г. - Но предварительно: благородное предупреждение. Теперь дело идет о чистой правде. Не о правде «официальной», той, которая должна выявиться на процессе в свете признаний всех обвиняемых... Нечто, как вы знаете, подчиняющееся целиком политическим соображениям или «соображениям государственным», как бы выразились на западе. Требования интернациональной политики заставят нас скрыть всю правду, «настоящую правду»... Каков бы ни был процесс, но государства и люди узнают только то, что они должны будут узнать...; тот же, кому надлежит знать все, Сталин, должен знать об этом все... Итак, каковы бы ни были здесь ваши слова, они не смогут отягчить вашего положения. Знайте, что они не усугубят вашу вину, а, наоборот, смогут дать желаемые результаты в вашу пользу. Вы сможете спасти свою жизнь, в данный момент уже потерянную. Вот я вам сказал это, а теперь давайте, посмотрим: все вы будете сознаваться в том, что вы шпионы Гитлера и
состоите на жаловании у Гестапо и ОKW. Не так ли? (ОKW.Ober Commando Wermacht. Главный Штаб Немецкой Армии*).
Р. - Да.
Г. - И вы являетесь шпионами Гитлера?
Р. - Да.
Г. - Нет, Раковский, нет. Говорите настоящую правду, а не процессуальную.;
Р. - Мы не являемся шпионами Гитлера, мы ненавидим Гитлера так, как можете ненавидеть его вы, так, как может ненавидеть его Сталин; пожалуй еще больше, но это вещь очень сложная...
Г. - Я вам помогу... Случайно я тоже кое-что знаю. Вы, троцкисты, имели контакт с немецким штабом. Не так ли?
Р. - Да.
Г. - C каких пор?...
Р. - Я не знаю точной даты, но вскоре после падения Троцкого. Разумеется, до прихода к власти Гитлера.
Г. - Значит, уточним: вы не являлись ни личным шпионами Гитлера, ни его режима.
Р. - Точно. Мы ими были уже раньше.
Г. - И с какой целью?... С целью подарить Германии победу и несколько русских территорий?
Р. - Нет, ни, в коем случае.

Г. - Значит, как обыкновенные шпионы, за деньги?
Р. - За деньги?... Никто не получал ни одной марки от Германии. У Гитлера не найдется достаточного количества денег, чтоб купить, например, комиссара Иностранных дел СССР, каковой имеет в своем свободном распоряжении бюджет, больший, чем совместные богатства Моргана и Вандербилда, и не обязан давать отчет в обращении с ними.
Г. - Ну так по какой же причине?
Р. -Могу ли я говорить вполне свободно?
Г. - Да, я вас об этом прошу; для этого я вас и пригласил.
Р. - Разве у Ленина не было высших соображений: при получении помощи от Германии для въезда в Россию? И нужно ли признавать верными те клеветнические вымыслы, которые были пущены в ход для его обременения? Не называли ли его также шпионом Кайзера? Его сношения с императором и вмешательство немцев к дело отправки в Россию разрушителей большевиков - очевидны...
Г. - Правда ли это или неправда - все это не имеет отношения к вопросу.
Р. - Нет; разрешите докончить. Не является ли фактом, что деятельность Ленина вначале была благоприятна для немецких войск?... (Разрешите... Вот сепаратный мир в Бресте, на котором Германии были уступлены огромные территории СССР. Кто объявил пораженчество в качестве оружия большевиков в 1913 году? Ленин. Я знаю на память его слова из письма к Горькому: Война между Австрией и Россией была бы очень полезной вещью для революции, но вряд ли возможно, чтобы Франц Иосиф и Николай представили нам этот удобный случай». Как вы видите, мы, так называемые троцкисты, изобретатели поражения в 1905 году, продолжаем на данном этапе ту же самую линию, линию Ленина.
Г. - С маленькой разницей, Раковский; сейчас в СССР существует социализм, а не царь.
Р. - Вы в это верите?
Г....... - Во что?
Р. - в существование социализма в СССР?
Г. - Разве Советский Союз не социалистический?
Р. - Для меня только по названию. Вот тут-то и кроется настоящая причина оппозиции. Согласитесь со мною, и в силу чистой логики вы должны это признать, что теоретически, рационально, мы имеем такое же самое право сказать - нет, как Сталин сказать - да. И если для триумфа коммунизма оправдывается пораженчество, то тот, кто считает, что коммунизм сорван бонапартизмом Сталина и, что он ему изменил, имеет такое право, как и Ленин, стать пораженцем.
Г. - Я думаю, Раковский, что вы теоретизируете, благодаря своей манере широко пользоваться диалектикой. Ясно, что при наличии здесь публики, я бы это обосновал; хорошо, я признаю ваш аргумент, как единственно возможный в вашем положении, но однако я думаю, что мог бы вам доказать, что это ни что иное, как софизм... но отложим это до другого случая; когда-нибудь уж он появится у нас... И я надеюсь, что вы мне предоставите возможность для реванша. В данный же момент скажу только вот что: если ваше пораженчество и поражение СССР имеет своей целью реставрацию социализма, настоящего социализма, по вашему - троцкизма, то, поскольку нами уже ликвидированы его вожди и кадры, пораженчество и поражение СССР не имеет ни объекта, ни смысла. В результате поражения теперь - получилась бы интронизация какого-либо фюрера или фашистского царя... Не так ли?
Р. - В самом деле. Без лести с моей стороны - ваше заключение великолепно.
Г. - Хорошо; если, как я предполагаю, вы утверждаете это искренно, то мы уже добились многого: я, сталинист, и вы, троцкист, мы достигли невозможного. Мы дошли до точки, где наши мнения совпали; совпали в том, что в настоящий момент СССР не должен быть разрушен.
Р. - Должен сознаться, что я не ожидал очутиться перед такой умной особой. В самом деле, на данном этапе, и, возможно, в течении нескольких лет, мы не сможем думать о поражении СССР и провоцировать таковое, ибо известно, что сейчас мы находимся в таком положении, что не можем захватить власть. Мы, коммунисты, не извлекли бы из этого пользы. Это положение точное и оно совпадает с вашим мнением. Нас не может интересовать сейчас развал Сталинского государства; я это говорю и одновременно утверждаю, что это государство помимо всего сказанного - антикоммунистично. Вы видите, что я искренен.
Г. - Я это вижу; это единственный способ договориться. Я прошу вас, прежде чем продолжать, разъяснить мне то, что мне представляется противоречием: если для вас советское государство антикоммунистично, то почему бы вам не пожелать разрушения его в данный момент?... Кто-либо другой мог бы быть менее антикоммунистичным, и, таким образом, было бы меньше препятствий для реставрации вашего чистого коммунизма.
Р. - Нет; нет, этот вывод слишком прост. Хотя Сталинский бонапартизм также противостоит коммунизму, как Наполеоновский - революции, но очевиден тот факт, что все-таки СССР продолжает сохранять свою коммунистическую форму и догмат; это коммунизм формальный, а не реальный. И, таким образом, подобно тому, как исчезновение Троцкого дало возможность Сталину автоматически превратить настоящий коммунизм в формальный, так и исчезновение Сталина позволит нам превратить его формальный коммунизм в реальный. Нам достаточно было бы одного часа. Вы меня поняли?
Г. - Да, само собой разумеется; вы высказали нам классическую правду о том, что никто не разрушает того, что он желает наследовать. Ну, хорошо; все остальное - это софистическая сноровка. Вы базируетесь на предположении явно опровержимом: на предположении о Сталинском антикоммунизме... Имеется ли частная собственность в СССР?... Есть ли личная прибавочная стоимость?.... Классы?... Не буду продолжать ссылаться на факты: для чего?....
Р. - Я уже согласился с тем, что существует формальный коммунизм. Все что вы перечисляете - это только формы.
Г. - Да? Для какой цели? Из обыкновенного каприза?...
Р. - Нет, разумеется. Это необходимость. Невозможно удержать материалистическую эволюцию истории; самое большее - это, что ее можно затормозить..., И какой ценой?... Ценой ее теоретического приятия, чтобы провалить ее практически. Сила, которая влечет человечество к коммунизму, настолько непобедима, что эта самая, но искаженная сила, противопоставленная самой себе, может добиться только замедления быстроты развития; более точно - замедлить ход перманентной революции.
Г.- Пример?...
Р. - С Гитлером - наиболее очевидный. Ему нужен был социализм для победы над социализмом: вот этот самый его антисоциалистический социализм, каковым является национал-социализм. Сталину нужен коммунизм, чтобы победить коммунизм. Параллель здесь очевидна. Но, несмотря на Гитлеровский антисоциализм и Сталинский антикоммунизм, оба, к своему сожалению, против своей воли, трансцендентно создают социализм и коммунизм...; они, и многие другие. Хотят или не хотят, знают или не знают, но создают формальный социализм и коммунизм, который мы, коммунисты - марксисты, должны неизбежно получить в наследство.
Г. - Наследство?... Кто наследует?... Троцкизм ликвидирован полностью.
Р. - Хотя вы это и говорите, но этому не верите. Какими колоссальными ни будут чистки, мы коммунисты, переживем. Не до всех коммунистов может добраться Сталин, как ни длинны руки у его охранников.
Г. - Раковский, прошу вас, а если нужно, то и приказываю, воздерживаться от оскорбительных намеков.

Не злоупотребляйте своей «дипломатической неприкосновенностью».
Р. - Это я имею полномочия? Чей я посол?...
Г. - Именно этого недосягаемого троцкизма, если мы договоримся так его называть...
Р. - Я не могу быть дипломатом при троцкизме, на который вы намекаете. Мне не предоставлено право его представлять, и я сам на себя этого не брал. Это вы мне его даете.
Г. - Начинаю доверять вам. Отмечаю на ваш счет, что при моем намеке на этот троцкизм, вы не стали отрицать его передо мной. Это уже хорошее начало.
Р. - А как же отрицать? Ведь я же сам о нем упо¬мянул.
Г. - Поскольку мы признали существование этого особого троцкизма по нашему взаимному соглашению, то я желаю, чтобы вы привели определенные данные, необходимые для расследования указанного совпадения.
Р. - Да, так; я смогу подсказать то, что вы считаете нужным знать и сделаю это по своей собственной инициативе, но не могу уверять, что таково же всегда мышление и «Их».
Г. - Да, я так и буду на это смотреть.
Р. - Мы согласились на том, что в данный момент оппозицию не может интересовать пораженчество и падение Сталина, поскольку мы не имеем физической возможности заместить его. Это то, в чем мы согласны оба. Сейчас это неоспоримый факт. Однако имеется налицо возможный агрессор. Вот он, этот великий нигилист Гитлер, нацелившийся своим грозным оружием вермахта по всему горизонту. Хотим мы этого или не хотим, но ведь он употребит его против СССР? Согласимся, что для нас - это решающее неизвестное. Считаете ли вы, что проблема поставлена правильно?
Г. - Поставлена хорошо. Но я могу сказать? что для меня тут уже нет неизвестного. Я считаю неизбежным наступление Гитлера на СССР.
Р. - Почему?
Г. Очень просто; потому, что к этому расположен тот, кто этим распоряжается. Гитлер - это только кондотьер интернационального капитализма.
Р. - Я согласен с тем, что существует опасность, но до заключения на этом основании о неизбежности его нападения на СССР - целая пропасть.
Г. - Нападение на СССР определяется самой сущностью фашизма; кроме того, его толкают на это все те капиталистические государства, которые разрешили ему перевооружение и захват всех необходимых экономических и стратегических баз. Это само собой очевидно.
Р. - Вы забываете кое-что очень важное. Перевооружение Гитлера и те льготы, которые получены им в настоящий момент от наций Версаля (заметьте себе это хорошо) - были получены им в особый период, когда мы еще могли бы стать наследниками Сталина в случае его поражения, когда оппозиция еще существовала.... Считаете ли вы этот факт случайным или только совпадающим по времени?
Г. - Не вижу никакой связи между разрешением Версальских властей на перевооружение немцев и существование оппозиции... Траектория гитлеризма сама по себе ясна и логична. Нападение на СССР уже очень давно входило в его программу. Разрушение коммунизма и экспансия на восток) - это догмы из книги «Моя борьба», этого талмуда национал-социализма..., а то, что ваши пораженцы желали бы использовать наличие этой угрозы против СССР - это, конечно, соответствовало ходу их мыслей.
Р. - Да, на первый взгляд все это кажется естественным и логичным, слишком логичным и естественным для правды.
Г. - Для того, чтобы этого не случилось, чтобы Гитлер не напал бы на нас, нам нужно было бы довериться союзу с Францией..., но это было бы, таки, наивностью. Это бы означало поверить в то, что капитализм согласен пойти на жертву ради спасения коммунизма.

Р. - Если мы будем вести беседу только на базе тех понятий, каковые употребляются на массовых митингах, то вы вполне правы. Но, если вы искренни, говоря так, то, извините, я разочарован; я думал, что политика знаменитой Сталинской полиции стоит на большей высоте.
Г. - Атака гитлеризма на СССР является, кроме того, диалектической необходимостью; это то же, что неизбежная борьба классов в плане интернациональном. Наряду с Гитлером, по необходимости, будет стоять весь мировой капитализм.
Р. - Итак, поверьте мне, что при наличии вашей схоластической диалектики, у меня сформировалось самое неблагоприятное впечатление о политической культуре сталинизма. Я слушаю ваши речи, как мог бы слушать Эйнштейн ученика лицея, говорящего о физике с четырьмя измерениями. Вижу, что вы знакомы только с элементарным марксизмом, т.е. с демагогическим, популярным.
Г. - Если не будет слишком длинным и запутанным ваше разъяснение, я был: бы вам благодарен за некоторое разоблачение этой «относительности» или «кванты» марксизма.
Р. - Тут нет никакой иронии; я говорю, будучи воодушевлен наилучшими желаниями... В этом же самом элементарном марксизме, который преподают даже у вас в Сталинском университете, вы можете найти довод, который противоречит вашему тезису о неизбежности Гитлеровской атаки на СССР. Вас обучают еще и тому, что краеугольным камнем марксизма является утверждение, будто противоречия - это неизлечимая и смертельная болезнь капитализма... Не так ли?
Г. - Да" конечно.
Р. - А если дело обстоит таким образом, что мы обвиняем капитализм в наличии постоянных; капиталистических противоречий в области экономики, то почему же он не должен страдать таковыми также и в политике? Политическое и экономическое не имеет значения само по себе; это состояние или измерение социальной сущности, а уж противоречия рождаются в социальном, отражаясь одновременно в экономическом или в политическом измерении, или в обоих одновременно. Было бы абсурдно предположить погрешность в экономике и одновременно непогрешимость в политике нечто необходимое для того, чтобы нападение на СССР стало неизбежным - по вашей мысли - абсолютно необходимым.
Г. - Значит вы полагаетесь во всем на противоречия, фатальность и неизбежность заблуждений, которым должна быть подвержена буржуазия, каковая помешает Гитлеру напасть на СССР. Я - марксист, Раковский, но здесь, говоря между нами, чтобы не дать повода для возмущения ни одному активисту, я вам говорю, что при всей моей вере в Маркса я не поверил бы тому, что СССР существует вследствие заблуждения его врагов... И думаю, что такого же мнения и Сталин.
Р. - А я - да... Не смотрите на меня так, ибо я не шучу и не сошел с ума.
Г. - Разрешите мне, по крайней мере, усомниться в этом, пока вы мне не докажете ваших утверждений.
Р. - Видите ли теперь, что у меня были основания для квалификации вашей марксистской культуры, как посредственной? Ваши доводы и реакция таковы же, как и у какого-либо низового активиста.
Г. - И они неправильны?
Р. - Да, они правильны для маленького управителя, для бюрократа и для массы. Они подходят тому, кто является рядовым борцом... Таковые должны в них верить и повторять все, как написано. Выслушайте меня в порядке конфиденциальности. С марксизмом получается точно также, как с древними эзотерическими религиями. Их приверженцы должны были знать только все самое элементарное и грубое, поскольку у них этим нужно было вызвать веру, т.е. то, что абсолютно необходимое, как в деле религии, так и в деле революции.
Г. - Не желаете ли вы теперь разоблачить передо мной мистический марксизм, нечто вроде еще одного масонства?
Р. - Нет, никаких эзотеризмов. Наоборот, я его изображу, с наибольшей ясностью. Марксизм, прежде чем быть философской, экономической и политической системой - является конспирацией для революции. И так как для нас революция - это единственная абсолютная реальность, то философия, экономика и политика истинны только постольку, поскольку они ведут к революции. Основная истина (назовем ее субъективной) не существует ни в экономике, ни в политике, ни даже, в морали; в научной абстракции это или истина или заблуждение, но для нас, подчиненных революционной диалектике, - только истина. И поскольку для нас, подчиненных революционной диалектике, она - только истина, а следовательно и единственная истина, то она должна быть таковой для всего революционного, каковой она и была для Маркса. В соответствии с этим должны действовать и мы. Припомните фразу Ленина, в ответ на то, когда ему кто-то указал в качестве аргумента, будто его намерение противоречит реальности: «Я его ощущаю реальным» - был его ответ. Не думаете ли вы, что Ленин сказал глупость? Нет, для него всякая реальность, всякая правда была относительна перед лицом одной единственной и абсолютной: революции. Маркс был гениален. Если бы его труды свелись только к одной глубокой критике капитализма, то и это был бы уже непревзойденный научный труд; но в тех местах, где его произведение достигает степени мастерства, получается как бы произведение ироническое. «Коммунизм - говорит он - должен победить, так как эту победу даст ему его враг капитал». Таков магистральный тезис Маркса... Может ли быть еще большая ирония? И вот, для того, чтобы ему поверили, достаточно было ему обезличить капитализм и коммунизм, превративши существо человеческое в существо рассудочное, что он сделал с необычайным искусством фокусника. Таково было его хитроумное средство, чтобы указать капиталистам, что они являются
реальностью капитализма и что коммунизм может восторжествовать в силу врожденного идиотизма: ибо без наличия неумираемого идиотизма в homo economico не могут появляться в нем непрерывные противоречия, прокламируемые Марксом. Суметь достигнуть того, чтобы превратить homo sapiens в homo stultum, это значит обладать магической силой, способной низвести человека на первую ступеньку зоологической лестницы, т.е. до степени животного. Только при наличии homo stultum в эту эпоху апогея капитализма Маркс мог сформулировать свое аксиоматическое уравнение: противоречия + время = коммунизм. Поверьте мне, когда мы, посвященные в это, созерцаем изображение Маркса, хотя бы то, которое возвышается над главным входом на Лубянке, то мы не можем сдержаться от внутреннего взрыва смеха, которым заразил нас Маркс; мы видим, как он смеется в свою бороду над всем человечеством,
Г. - И вы еще способны насмехаться над самым уважаемым ученым эпохи?
Р. - Насмехаться, я?... Это восхищение! Для того, чтобы Маркс мог надуть стольких людей науки, необходимо было, чтобы он был выше их всех. Ну, хорошо: для того, чтобы судить о Марксе во всем его величии, мы должны рассмотреть настоящего Маркса, Маркса - революционера, Маркса - по его манифесту. Это значит Маркса - конспиратора, ибо во время его жизни революция находилась в состоянии конспирации. Не напрасно революция обязана своим продвижением и своими последними победами этим конспира¬торам.
Г. – Следовательно, вы отрицаете наличие диалектического процесса противоречий в капитализме, ведущих к финальному триумфу коммунизма?
Р. - Будьте уверены, что если бы Маркс верил в то, что коммунизм дойдет до победы только благодаря противоречиям в капитализме, то он ни одного разу, никогда бы не упомянул о противоречиях на тысячах страницах своего научного революционного труда. Таков был категорический императив реалистической натуры Маркса: не научной, но революционной. Революционер и конспиратор никогда не разоблачит перед своим противником секрета своего триумфа. Никогда не даст информации: он даст ему дезинформацию, каковой вы пользуетесь в контрконспирации. Не так ли?
Г. - Однако, в конце концов, мы дошли до заключения (по-вашему), что в капитализме нет противоречий, и если Маркс о них и говорит, то это только революционно-стратегическое средство. Так ведь? Но колоссальные и постоянно нарастающие противоречия в капитализме имеются налицо... И вот получается, что Маркс, соврав, сказал правду.
Р. - Вы опасны, как диалектик, когда вы ломаете тормоза схоластической догматики и даете полную волю вашей собственной изобретательности. Так оно и есть, что Маркс сказал правду, совравши. Он соврал, когда ввел в заблуждение, определив противоречия, как «постоянные» в истории экономики капитала и назвал их «естественными и неизбежными», но одновременно сказал правду, зная, что противоречия будут создаваться и увеличиваться в нарастающей прогрессии до тех пор, пока не достигнут своего апогея.
Г. – Значит, у вас получается антитезис?
Р. - Нет тут никакого антитезиса. Маркс обманывает из тактических соображений насчет происхождения противоречий в капитализме, но не насчет их очевидной реальности. Маркс знал, как они создавались, как обострялись и как дело доходило до создания всеобщей анархии в капиталистическом производстве, предшествующей триумфу коммунистической революции... Он знал, что это произойдет, ибо он знал тех, кто их создает.
Г. - Весьма странной новостью является подобное разоблачение, утверждающее, что именно то, что ведет капитализм к «самоубийству», по счастливому выражению буржуазного экономиста Шмаленбаха, в подтверждение Марксу, не является сущностью и врожденным законом капитализма. Но меня интересует, меня интересует - доберемся ли мы этим путем к персональному?
Р. -Не почувствовали ли вы этого интуитивно?., Не заметили ли вы, как у Маркса слова противоречат делу? Он заявляет о необходимости и неизбежности капиталистических противоречий, доказывая наличие прибавочной стоимости и накопления, т.е. доказывает реально-существующее. Он ловко придумывает, что большей концентрации средств производства соответствует большая масса пролетариата, большая сила для построения коммунизма, ведь так?... Теперь дальше: одновременно с этим заявлением он учреждает Интернационал. А Интернационал является в деле ежедневной борьбы классов «реформистом», т.е. организацией предназначенной для ограничения добавочной стоимости и, где возможно, упразднения ее. Поэтому, объективно, Интернационал - это организация контрреволюционная и антикоммунистическая - по теории Маркса.
Г. - Теперь уж получается, что Маркс контрреволюционер и антикоммунист.
Р. - Вот вы теперь видите, как можно использовать первоначальную марксистскую культуру. Квалифицировать Интернационал, как контрреволюционный и антикоммунистический, с логической и научной точностью возможно тогда, если не видеть в фактах ничего больше, кроме непосредственного видимого результата, а в текстах только букву. К таким абсурдным заключениям, при их кажущейся очевидности, приходят, забывая, что слова и факты в марксизме подчиняются строгим правилам высшей науки: правилам конспирации и революции.
Г. - Дойдем ли мы когда-нибудь до окончательного заключения?
Р. - Сейчас. Если борьба классов в экономической области по своим первым результатам оказывается реформистской и, в силу этого, противоречит теоретическим предпосылкам, определяющим установление коммунизма, то в своей настоящей и реальной значимости - она чисто революционная. Но, повторяю снова: она подчиняется правилам конспирации; это значит маскировке и сокрытию ее настоящей цели... Ограничение прибавочной стоимости, а следовательно и накоплений, в силу борьбы классов - это только видимость, иллюзия для вызова первичного революционного движения в массах. Забастовка - это уже попытка революционной мобилизации. Независимо от того победит ли она или провалится - ее экономическое воздействие анархично. В результате, это средство для улучшения экономического положения одного класса несет в себе обеднение экономики вообще; каковы бы ни были размеры и результаты забастовки, она всегда приносит урон продукции. Общий результат: больше нищеты, от которой не освобождается рабочий класс. Это уже кое-что. Но это не единственный результат и не главный. Как мы знаем, единственная цель всякой борьбы в экономической области - это больше заработать, а работать меньше. Таков экономический абсурд, а по нашей терминологии, таково противоречие, непримеченное массами, ослепленными на какой - то момент повышением жалования, тут же автоматически анулируемый повышением цен. И если цены ограничиваются при содействии государства, то происходит то же самое, т.е. противоречие между желанием расходовать больше, производя меньше, обуславливается здесь денежной инфляцией. И так создается порочный круг: забастовка, голод, инфляция, голод.
Г. - За исключением того, когда забастовка идет за счет прибавочной капиталистической стоимости.
Р. - Теория, голая теория. Говоря между нами, возьмите любой ежегодный справочник по экономике любой страны и поделите ренты и общий доход на всех, получающих жалование, и вы уж увидите, какое получается необыкновенное частное. Вот это частное - самое революционное - мы должны держать в строжайшем секрете. Ибо, если из теоретического дивиденда высчитать жалование и расходы дирекции, которые получатся при упразднении собственника, то почти всегда остается дивиденд, пассивный для пролетариев. В реальности - всегда пассивный, если возьмем еще на учет уменьшение объема и снижение качества в области производства. Как теперь вам видно, призыв к забастовке, как к средству борьбы за скорое улучшение благосостояния пролетариата, - это только предлог: предлог, необходимый чтобы понудить его к саботажу капиталистического производства; таким образом, к противоречиям в буржуазной системе добавятся противоречия у пролетариата; это двойное оружие революции; и оно - что очевидно - не возникает само собой: существует организация, начальники, дисциплина и, сверх того, отсутствует глупость. Не подозреваете ли вы, что пресловутые противоречия капитализма, в частности финансовые, тоже кем-то организованы?.... В качестве основания для выводов напоминаю вам о том, что в своей экономической борьбе пролетарский Интернационал совпадает с Интернационалом финансовым, ибо оба - производят инфляцию..., а где имеется совпадение, там - надо думать - имеется и договоренность. Это его собственные слова.
Г. - Усматриваю здесь такой колоссальный абсурд, или же намерение сплести новый парадокс, что даже и не желаю и не хотел бы себе это представить. Похоже на то, что вы намекаете на существование чего-то вроде капиталистического второго Коминтерна, само собою, разумеется, враждебного.
Р. - Совершенно точно. Когда я говорил о финансовом Интернационале, то я мыслил о нем, как о Коминтерне; но, признав наличие «Коминтерна», я бы не сказал, что он враждебен.
Г. - Если вы претендуете н�