ГОЛОДОМОР

W.W.Norton & Co.
New York
London
1985.

Я посвящаю эту книгу
тем украинским крестьянам, которые
были умышленно доведены до голодной смерти
во время голода 1932-1933 годов.
К сожалению, невозможно в полной мере описать и донести
Их невыносимые страдания.

«Души миллионов убиенных стучатся в сердце и обращаются к живым»

ВСТУПЛЕНИЕ АВТОРА.

Политика принудительной коллективизации, введённая в конце 1929 года, призывала всех крестьян к вступлению в колхозы, что крепко привязывало крестьянство к коллективному хозяйству подобно крепостной зависимости, прекратившей своё существование более 70 лет назад. Колхозы были созданы, но не без сопротивления со стороны крестьянства. Крестьяне усиленно противостояли коллективизации. Они держались за свои земельные участки и свою собственность, составлявших смысл всего их существования, и эта борьба стала вопросом жизни и смерти. Но, не имея оружия, неорганизованные, при отсутствии лидеров, крестьяне не могли противостоять государственной военной силе. Они были безжалостно подавлены. Их деревни подверглись разрушениям и обезлюдили. Население вымирало миллионами. Одни были сосланы в концентрационные лагеря или изгнаны из родных мест в богом забытые северные регионы, другие «просто» безвозвратно исчезли. Тем, кому удалось уцелеть, пришлось, сжав зубы, всё-таки вступить в колхозы, чтобы спасти себя и свои семьи. Так завершилась эта битва: крестьяне понесли поражение, а коммунисты одержали победу. Таким образом, всего за несколько лет навсегда оказался погубленным традиционный уклад деревенской жизни.
Голод вспыхнул в Казахстане, на Кубани и в районах, прилегающих к Дону. Но эти воспоминания рассказывают исключительно о голоде на Украине в 1932-1933 годах.
Некоторые считают, что голод на Украине оказался результатом коллективизации. Есть сторонники идеи искусственного провоцирования голода с целью загнать крестьян в колхозы. Наконец, существует мнение, что голод по своей сути стал проявлением геноцида, то есть тщательно выношенного плана по ликвидации украинского народа как нации.
Анализ причин голода выходит за рамки этой книги. Этим должны заняться специалисты. Тем не менее, я полностью убеждён, что этот голод имел политическую и национальную, или вернее, антинациональную основу. Я считаю, что между голодом и политикой национальности существовала прямая связь, особенно на Украине.

Эта книга имеет длинную историю. Первые 24 главы были написаны до 1953 года. Тридцать лет спустя, достигнув семидесятилетнего возраста, многое познав и став более критичным, я решил завершить свой труд и вынести его на суд читателей. Всё это время я находился под впечатлением величайшей человеческой трагедии, непонятой и непознанной ещё многими. Надеюсь, что мне удалось раскрыть суть рассматриваемых событий и сделать правильные выводы.
В истории человечества нет описания подобного преступления по уничтожению целого народа с помощью голода, тем более таким хладнокровным способом. Я обратился к исторической науке на предмет голода в различные эпохи, чтобы сделать сравнение с событиями на Украине. Мне пришлось ознакомиться с историей голода, вызванном неурожаем картофеля в Ирландии в середине XIX века, и трагедиями в Китае и Индии, когда периодически в результате возникавшего голода уносились жизни миллионов людей. Все эти бедствия происходили по естественным причинам, не подвластных воле человека. Это оказывалось результатом неурожаев из-за плохих погодных условий или нашествия растительных вредителей. Так, в Ирландии голод развился из-за неурожая картофеля, являвшегося основным продуктом питания этой страны, а голодные годы в Китае или Индии были обусловлены засухами или перенаселением в определённых районах.
Но голод на Украине в 1932-1933 годах стал голодом политическим. По словам Малкольма Маггериджа, ставшего свидетелем этого голода, «Это было целенаправленным созданием бюрократического мозга». В действительности, это оказалось геноцидным голодом, применённым руководством коммунистического государства с целью подчинения украинских крестьян.
Голод 1932-1933 годов в Советском Союзе целиком игнорированное, умалённое, неверно истолкованное и искажённое событие. Даже в наши дни советская историческая наука отрицает существование этого факта.
В этой книге я рассказал, что происходило в моей родной деревне между 1929 и 1933 годами. Всё, о чём я говорю, имело место в действительности. Хотя запись разговоров и выступлений не воспроизведена дословно, но они точно отражают, что было сказано в конкретных условиях. Я привожу их по памяти.
Некоторые читатели могут усомниться, как мне удалось восстановить столько событий в деталях, спустя много лет. На самом деле, в этом нет ничего удивительного. Прежде всего, невозможно изгладить из памяти травму и трагедию своей жизни, как не старайся. Во-вторых, нельзя забыть подробности борьбы за собственное выживание. Это было время, когда всё население Украины жило от одной компании, проводимой государством, до следующей, от одного выступления вождя до другого, от одной партийной резолюции до другого, от одного государственного указа до другого, и, наконец, от одного колхозного или заводского собрания до следующего. Я не могу всего этого забыть. Подробности и даты, приведённые в книге, были тщательно сверены с советскими газетами того времени.
Моим читателям я должен пояснить, что Мирон Долот – это мой псевдоним, под которым я публикую свои статьи и книги в США, Германии и Швейцарии.

Предисловие переводчика.

Теперь, по прошествии 70 лет со времён Голодомора, конкретные виновные пытаются взвалить всю вину на Сталина. Однако доподлинно известно, что за Голодомор отвечают те же самые люди, которые сделали и революцию в 1917 году – это был международный организованный иудаизм. 99.9% старых большевиков были людьми одной определённой национальности – евреями, независимо какими, русскими, украинскими, литовскими, латышскими, польскими, немецким или вообще американскими. Существует справочник, который называется «Who’s Who in American Jewry” , «Кто есть кто в Американском еврействе». В этом справочнике на странице 556, Лев (Лейба) Троцкий, указывается как американский еврей и гражданин имеющий американский паспорт. В этом же справочнике, на странице 673, министр иностранных дел СССР Максим Литвинов указывается как американский еврей, имеющий настоящую фамилию Финкельштейн, при этом товарищ министр почти не разговаривал по-русски. И таких должностных лиц, не разговаривающих по-русски, не говоря уже об украинском, было тогда очень много, их всех выдавали за «прибалтов».
Конкретным лицом, который по указанию международного иудаизма развернул операцию «Голодомор», был Лазарь Моисеевич Каганович, теневой диктатор СССР. Правой рукой Кагановича, который осуществлял Голодомор конкретно на Украине, был Мендель Маркович Хатаевич, член ЦК ВКПб и Второй Секретарь ВКПб на Украине, который непосредственно отвечал за уничтожение населения Украины. Необходимо отметить, что задачей «каганистов» было именно физическое истребление населения Украины и юга России, а не проведение некой «коллективизации». Об этом говорит и книга, где показано, что начали «каганисты» Голодомор под лозунгом коллективизации, а когда всех коллективизировали, то продолжили Голодомор под предлогом обеспечения заготовок зерна. В настоящее время, после развала СССР, их преемники тоже проводят голод на Украине, но уже под лозунгом приватизации и демократизации. Им лозунги безразличны, им важно только чтобы процесс уничтожения шёл в максимальном режиме.

Сталину, занятому отражением постоянных атак троцкистов, было неизвестно состояние дел на юге России и Украине, троцкисты держали его в абсолютном неведении и поворачивали всю информацию с ног на голову. Однако когда до Сталина начали доходить некоторые слухи, то в марте 1930 года он издал знаменитое постановление о перегибах. По ходу книги вы увидите, что это постановление приостановило процесс массового убийства крестьян. Без этого постановления Сталина, выжить бы не удалось никому ещё в 1930 году, «каганисты» не ждали голода, они тотально конфисковывали имеющиеся продукты у населения, практика – неизвестная в мировой истории даже на оккупированных в войну территориях. Через 10 лет даже немецкие оккупанты не делали этого на той же Украине. Именно Сталин расстрелял Хатаевича в 1937 году, когда смог добраться до людей, сотворивших геноцид в России и на Украине. Голодомор на Украине, Кубани и Поволжье являлся всего лишь продолжением такого же Голодомора, устроенного теми же, но тогда ещё относительно молодыми большевиками, в 1917-1922 годах. Почему такая не любовь к югу России?
Существует негласное указание международного иудаизма освободить Юг России и Украины для предполагаемого там будущего хазарского государства, поскольку евреи разновидности ашкенази, в отличие от сефардов, считают своей исторической родиной именно Юг России и Украины и бывший хазарский хаганат. Особенное внимание отводится полуострову Крым, из которого коренное население было вообще насильно выселено в то же самое время, и с той же целью, теми же самыми людьми. Только Отечественная война и необходимость защиты своих завоеваний от немцев сбила все карты «каганистов» и остановило попытку создания хазарского хаганата на Украине и юге России ещё в те годы. Однако превращение Украины и юга России в другую Палестину началось, и в настоящее время, после развала СССР, вспыхнуло с новой силой.
Необходимо смотреть шире и видеть, что международный иудаизм в то время осуществлял попытки массового геноцида не только на Украине и юге России, но и в других странах. Десять лет, как закончилась массовая, грандиозная и беспорядочная резня населения царской России. Затем были незаконченные попытки в Германии и Венгрии. Однако в 20е годы массовый геноцид удался в Мексике. В З0е годы массовый геноцид удался в Испании. Предполагались перевороты под названием мировой пролетарской революции в Германии и Америке. Однако в СССР, под надёжным прикрытием центрального иудейского бюрократического аппарата, «каганистам» удалось почти полностью осуществить уничтожение гражданского населения Украины и юга России. При этом, уничтожение украинцев свалили на «москалей», а уничтожение русских свалили на Сталина. По ходу книги вы увидите, что все уполномоченные, проводившими геноцид в жизнь, были людьми одной определённой национальности. Революция в России была классовой только со стороны истребляемых, но со стороны истребителей, революция была сугубо национальной. Эти лица, которые уничтожают всех и вся, никогда не делают этого под истинными лозунгами, но только всегда прикрываясь благом всего человечества в целом, или благом самих же уничтожаемых. Кроме этого, они умело используют других для исполнения своих целей. В книге, например, отмечается, что все солдаты, участвующие в операциях, были из Средней Азии. Война в Ираке и Афганистане тоже совершается этой же самой международной мафией, чужими руками и под лозунгами блага самих же уничтожаемых – это типичный подчерк этой интернациональной, космополитической мафии – организованного иудаизма.

ГЛАВА 1.

Я вырос в обычном украинском селе Черкасского уезда, удалённой от столицы Украины, Киева, на сотни километров. Деревня раскинулась на северном берегу реки Тясмин, одного из многочисленных притоков Днепра. Место было очень живописным. На юге за рекой возвышались зелёные холмы, а на севере протянулись бескрайние чернозёмные просторы. Они были исчерчены полосами распаханных полей. Каждую весну и лето километры колосящейся пшеницы скрывали эти полосы. Волны тяжёлых колосьев, зелёных весной и золотистых летом, пробегали по полям при дуновении лёгкого летнего ветерка. После сбора урожая земля опять обнажалась, словно оплакивая потерю своей былой красоты. К концу года наступал новый цветовой цикл, белоснежный, и горизонт сливался с серо-голубым морозным небом.
Наше село было большим: в нём насчитывалось около восьмисот дворов, и проживало почти четыре тысячи человек. В центре стояли общественные постройки: церковь, школа, торговая лавка, здание местного управления, почта и дом врача, где он жил и принимал больных. Центральная площадь села служила местом игры детворы, здесь люди встречались и обсуждали свои проблемы, здесь же располагался и базар.
Традиционно в украинских сёлах и деревнях крестьянские хаты стояли рядом друг с другом. Улицы без тротуаров не имели названий, но каждому дому присваивался номер. Главная улица проходила через всё село и соединяла его с внешним миром.
Наши хаты имели простое убранство и не отличались сложностью постройки. Они возводились из грубо отесанных балок и брусьев, которые обмазывались глиной, и имели крышу, обычно покрытую соломой. Жестяная крыша считалась признаком достатка, и я могу вспомнить только несколько таких крыш в нашем селе. Большинство хат имело только одно просторное помещение внутри, служившее одновременно для многих целей, в том числе, для приготовления еды и для сна всей семьи. Деревянные полы были редкостью, как и стены, они выкладывались из глины. Но, не смотря на простоту жилища и условия жизни в них, они содержались в чистоте и уюте.
Рядом с каждой хатой имелся сад с огородом, росли фруктовые деревья, а на подворье содержались куры, гуси и утки. В хлеву держали лошадь, одну или две коровы и несколько свиней. На крыльце или около ворот обычно отдыхала собака.
В нашем бедном и перенаселённом селе только несколько крестьян имело более чем двадцать гектаров земли. Хотя и бедные, но селяне не считали себя Богом забытыми людьми. После изнурительного рабочего дня весной и летом молодёжь собиралась на околицах и танцевала, пела и играла в игры далеко за полночь. Семьи ходили друг к другу в гости, навещали друзей или проводили время в кругу семьи, сочетая приятное времяпровождения с изобилием еды и питья. Хотя это и было запрещено, но селяне обычно гнали собственный самогон.
Наше село жило одной жизнью. Было принято оказывать помощь соседям по хозяйству или в случае каких-то несчастий, а по вечерам после работы собираться вместе. Иногда на такие мероприятия приглашали музыкантов, танцевали, ели и пили до самого утра.
Нас ничего не связывало. Любой был свободен уехать из села в поисках работы. Мы ездили в большие города и близлежащие населённые пункты на свадьбы, ярмарки и похороны. Никто не спрашивал у нас документов и не задавал вопросов о целях наших поездок. Мы были свободными людьми.
Гостеприимность была в почёте. Все, приходившие в наш дом, встречались как желанные гости. Мы могли жить впроголодь, но всякого пришедшего потчевали всем, чем могли.
Несмотря на бедность и лишения, мы не знали чувства страха. Днём никто не запирал свой дом на замок. Старики и молодёжь, чей путь лежал через наше село, не боялись нападений или преследований.
Приближение зимы всегда ожидалось с большой радостью. Мне даже кажется, что чем суровее была зима, тем больше было веселья, особенно среди нас, детворы. Не было конца катанию на коньках, лыжах и санках. Крепкий мороз, глубокий снег и метели создавали условия для отдыха крестьянам и были предвестниками хорошего урожая на будущий год. Короткие зимние дни и долгие холодные ночи заставляли нас проводить большую часть времени в доме. Никто не мёрз, потому что у каждого было припасено достаточно дров. После завершения работ по дому и в хлеву мы собирались в доме и занимались чтением, писанием или рассказывали друг другу истории, играли в игры, пели и танцевали.
В 1929 году появились слухи, что Коммунистическая партия и Советское правительство постановили провести коллективизацию всех крестьянских хозяйств. Фактически, объединения под названиями ТОЗ, артели, коммуны и совхозы уже существовали долгое время. На самом деле, за исключением совхозов и коммун, эти объединения не являлись коммунистическим изобретением, а были известны в дореволюционное время. Они возникли как добровольные крестьянские товарищества. Основными стимулами этих организаций стали защищённость от конкуренции, возможность получать государственные кредиты и существенная помощь в обеспечении сельскохозяйственным инвентарём и семенами. На Украине существовало два вида сельскохозяйственных кооперативов (объединений): ТОЗ – Товарищество по Обработке Земли, и артель. Только труд и земля, или её часть, а также тяжёлая сельскохозяйственная техника были коллективными. Домашний скот, жильё и даже часть земель находились в личной собственности крестьян. Это была свободно организованная ассоциация, из которой любой её член мог беспрепятственно выйти.
Артель представляла собой группу людей, занимавшихся одним ремеслом и объединённых в кооператив по производству конкретной продукции. Сельскохозяйственные артели состояли из крестьян, решивших объединить свои земельные участки, инвентарь, лошадей и совместно заниматься выращиванием урожая. Их работа оплачивалась в зависимости от вложенного в общее дело труда. Каждый член артели имел право содержать собственный дом, корову, овец, коз, свиней и домашнюю птицу. Во время полной коллективизации в Советском Союзе артель стала прообразом того, что сегодня известно как коллективное хозяйство.
Сельскохозяйственные общины, которые по коммунистической теории представлялись наивысшей формой организации внегородской жизни и труда, начали возникать во время периода Военного коммунизма (в годы Гражданской войны 1918-1921гг.). Обычно они организовывались на территории бывшей помещичьей усадьбы. Сельскохозяйственные общины (коммуны) имели в своей основе не только коллективное ведение хозяйства, но и обобществление всех сторон жизни, в том числе общих домов, столовых, детских садов и яслей и т.д. Члены этих коммун были лишены права на частную собственность, за исключением самых необходимых личных вещей. Коммуны получали большую поддержку со стороны Коммунистической партии и правительства, но, тем не менее, они были обречены на неудачу. Они или распускались, или, что имело место в большинстве случаев, преобразовывались в государственные хозяйства – совхозы.
Совхоз представлял собой государственное предприятие с привлечением наемных рабочих, получавших регулярную зарплату. Сельскохозяйственные рабочие, занятые на таком предприятии, не были крестьянами в полном смысле этого слова. Они были лишены права голоса при распределении дохода от продажи произведённой продукции и участия в вопросах управления.
Все эти коллективные хозяйства организовывались на добровольной основе, исключавшей какое-либо давление. На самом деле, крестьяне часто становились свидетелями краха этого вида хозяйства и смеялись над попытками коллективизации. Зачем же правительству было повторять свои ошибки? Но их смех оказался преждевременным.
Где-то в конце декабря 1929 года, когда слухи о принудительной коллективизации стали реальностью, в наше село прибыли какие-то люди. Мы вскоре узнали, что они являлись официальными представителями Коммунистической партии и Советского правительства. Они имели поручение организовать в нашем селе колхоз.
Эту группу из десяти человек возглавлял «двадцатипятитысячник». Остальные именовались агитаторами. Эти названия были непривычными для нашего слуха, но понадобилось совсем немного времени, чтобы мы поняли их значения.
Для выполнения всеобщей коллективизации ЦК Коммунистической партии призвал двадцать пять тысяч наиболее активных и преданных своих членов по всей стране. Поэтому этих коммунистов стали называть «двадцати пяти тысячниками». Мы упростили это название до «тысячников». После короткого инструктажа по методам коллективизации эти «тысячники» были направлены по разным регионам. Для обеспечения эффективности в их работе им давались практически неограниченные полномочия. Они подчинялись непосредственно ЦК Коммунистической партии Украины.
Каждый «тысячник» сопровождался группой агитаторов. Они выбирались в каждом районе из числа коммунистов или комсомольцев.
«Тысячник» и его агитаторы были людьми, прожившими свою жизнь в городах – профессора, учителя и заводские рабочие. Когда они приехали в наше село, то некоторые из них пытались завязать разговоры с мимо проходящими селянами. Другие просто прогуливались по округе, с любопытством разглядывая всё и всех, словно они раньше никогда не видели деревни и её жителей.
Их внешний вид забавлял нас. Незагорелые, бледные лица и городская одежда никак не вязалась с деревенской средой. Осторожно ступая, стараясь не испачкать свои начищенные ботинки, они выглядели настоящими пришельцами среди нас.
Хотя они демонстрировали интерес и энтузиазм к их новому окружению, им не удалось скрыть презрение к деревенской жизни. Селяне посмеивались над «городскими», и спустя несколько дней эти незнакомцы стали «героями» многих забавных историй.
Нашего «тысячника» звали Цейтлин, точнее – товарищ Цейтлин. Хотя он пробыл в нашем селе несколько месяцев, мы так и не узнали его полного имени. Товарищ Цейтлин являлся для нас скорее олицетворением режима, чем просто человеком. Нам стало известно, что он прибыл из Киева, и что он вступил в партию ещё до революции. Хотя его прежняя профессия осталась для нас загадкой, было ясно, что он мало разбирался в вопросах сельского хозяйства. Никто не мог определить его национальность. Он немного говорил по-украински, но было очевидно, что он не из наших краев.
Товарищ Цейтин был небольшого роста с огромной головой на узких плечах. Мы никогда не видели его улыбающимся. Казалось, что он всегда поглощён в какие-то проблемы. Он редко разговаривал, а когда и говорил, то только официально и партийными штампами. Лишь иногда он здоровался с селянами, да и то небрежно.
Все партийные и государственные представители, прибывшие в наше село, имели разные виды оружия, обычно скрытое от посторонних глаз. Но товарищ Цейтлин, очевидно, не догадывался о своей популярности в нашем селе и всегда открыто носил наган на поясе. Без всякого промедления он вступил во власть. С первого же дня своего прибытия он начал обходить хату за хатой. Эти визиты породили много историй. Один забавный случай был особенно популярен: рассказывали, что при осмотре крестьянской конюшни кобыла махнула хвостом и оставила на его лице следы навоза. «Фу, проклятая корова!» - прорычал он сердито и пнул кобылу ногой. Кобыла ответила тем же, и крестьянину пришлось помочь товарищу Цейтлину подняться на ноги.
Ретивость кобылы отпугнула его от дальнейшего осмотра. В загоне для телят он «загладил» свою ошибку. Видимо, желая убедить крестьянина, что он не боится животных, подошёл к телёнку. «Какой прекрасный жеребёнок!», - воскликнул он.
Крестьянин оказался тактичным человеком, и, не осмелившись поправить своего гостя после первой промашки, на этот раз вежливо заметил: «Это не жеребёнок. Это телёнок, детёныш коровы. Жеребёнок – это детёныш лошади». Товарищ Цейтлин резко возразил: «Жеребёнок или телёнок. Какая разница! Мировая пролетарская революция не пострадает от этого».
Последняя фраза была его любимым выражением, хотя тогда мы ещё не понимали, что это значит. Но нас позабавило незнание представителя партии и правительства разницы между лошадьми и коровами.
Однако товарищ Цейтлин хорошо знал свою работу. Он также знал, как выполнять инструкции партии. В то время, когда селяне забавлялись историями о недалёкости товарища Цейтлина, в центре села проводилась оживлённая работа. Туда по вызову являлись определённые крестьяне, что вселяло в нас любопытство и страх. Почти каждый день на селе появлялись новые незнакомцы, чаще всего – в офицерской в форме. Мы часто видели «тысячника» в окружении агитаторов и незнакомцев, инспектирующего дома.
Однажды прибыла команда телефонистов и быстро провела телефонную линию между нашим селом и районным центром. Только несколько селян знало, что такое телефон, но даже они не могли предположить назначение телефона в нашем селе. Новые должностные лица не преминули указать на это событие, как на символ величайшего прогресса на селе под руководством Коммунистической партии.

ГЛАВА 2.

Совсем недолго стратегия товарища Цейтлина оставалась для нас загадкой. Первое происшествие случилось морозным ранним январским утром 1930 года, когда жители нашего села ещё спали. Было арестовано пятнадцать человек. Говорили, что чекисты прибыли в село ночью и, затолкав с помощью местных властей арестованных в свой воронок, исчезли ещё до пробуждения села.
Среди арестованных оказались наиболее известные жители села: школьный учитель, работавший в селе с дореволюционного времени; член местного Совета, влиятельный и пользовавшийся всеобщим уважением человек, разбиравшийся в юридических вопросах; и владелец местной лавки. Остальные были обычными крестьянами с хорошей репутацией. Никто не знал, за какие преступления их арестовали и куда отвезли.
Это пугало. За одну ночь мы лишились лучших людей. Крестьяне, в большинстве своём неграмотные и невежественные, стали, следовательно, более беззащитными и уязвимыми.
Почти сразу же семьи арестованных крестьян были выгнаны из своих домов. Я оказался свидетелем несчастья одной такой семьи. Мы жили недалеко от одного из арестованных, Тимиша Запорожца, которого мы, дети, звали дядей Тимиш. Около полудня в его хату заявилась группа представителей власти. Жене дяди Тимоша было объявлено, что поскольку её муж оказался «врагом народа», всё его имущество должно быть немедленно конфисковано и передано в собственность государства. Женщина, сильно расстроенная и не понимавшая, что происходит, пыталась спорить с ними. Она спросила, какое преступление против людей совершил её муж, что его объявили врагом народа. Но чиновники не были расположены к обсуждению этой темы. Они повторили приказ освободить дом. Её разрешили взять только одежду для себя и детей. Всё остальное должно оставаться на месте.
Только теперь несчастная женщина поняла, что происходит. Со слезами на глазах она умоляла их разрешить ей остаться с детьми в доме ещё на одну ночь, чтобы собрать нужные вещи. Но все уговоры были напрасны. Они опять повторили приказ. Женщина потеряла сознание и упала на пол. Её дети начали плакать. Главный в группе приказал поднять её с пола и вынести в сани, стоявшими уже наготове у дома на улице. В этот момент она пришла в себя и, рыдая, сказала, что ей некуда ехать. В этом доме, построенном ей самой, мужем и детьми, она прожила много лет.
Но слёзы и мольбы не помогли. Представители власти велели ей поторопиться. Один из них взял её за плечи. Закричав, женщина вырвалась. Тогда они схватили её, она сопротивлялась и рвала на них волосы. В конце концов, её выволокли из дома и бросили в сани. Пока двое мужчин удерживали её, детей вынесли на улицу. Какие-то их вещи швырнули на сани, и они тронулись с места. Всё ещё удерживаемая двумя «товарищами», жена дяди Тимиша и его дети, причитая и крича, исчезли в зимней мгле.
Позже мы узнали, что их увезли на железнодорожную станцию и погрузили в специальный товарный состав, отправившийся на север. Та же участь постигла и других арестованных людей. Больше мы о них ничего не слышали.
Спустя несколько дней после этих событий нас собрали на митинг. Он проходил в доме того же Тимиша Запорожца. Всё в доме подверглось перемене. Стены оказались снесёнными, и трёхкомнатный дом превратился в большую казарму с грубо отёсанными скамейками. Нам стало понятно, что Тимиш пал жертвой собственного дома. Представители власти арестовали его только потому, что им нужно было большое помещение.
На этом собрании нас оповестили, что на селе теперь будет новое начальство. На первых порах это сообщение не вызвало никакого беспокойства. Просто предполагалось разделить наше село на отдельные секторы, названные Сотнями, Десятками и Пятёрками.
Я в то время был мальчишкой и не интересовался последствиями такого деления. Только позже я осознал, какой неизбежной ловушкой стала новая система руководства. Благодаря этому разделению «тысячник» и его сподручные оказались способными установить беспредельный контроль над селом. Более того, теперь он мог обнаружить и уничтожить любое сопротивление партийной политике, и, следовательно, быстро провести коллективизацию всего села.
Наше село состояло из почти восьмисот дворов и четырёх тысяч жителей. Его разделили на восемь Сотен, восемьдесят Десяток и сто шестьдесят Пятёрок, в целом, 248 подразделений. Поскольку каждое подразделение возглавлялось представителем сельского Совета, то на селе стало насчитываться 248 чиновников – представителей власти. Кроме того, к каждой Сотне был приписан пропагандист, а к каждой Десятке и Пятёрке – агитатор. Таким образом, число должностных лиц удвоилось и дошло до 496. Помимо всего этого, при каждой Сотне формировалась Хлебозаготовительная Комиссия.
Эти комиссии рассылались по всем деревням и сёлам Украины. Сначала в каждом селе была только одна комиссия. Но уже при первых шагах коллективизации такая комиссия прикреплялась к каждому сельскому подразделению, например, к каждой Сотне. Контролируемые Коммунистической партией, эти комиссии организовывались с единственной целью: конфискации собранного урожая. Позже, когда была провозглашена установка на полную коллективизацию и «ликвидацию кулаков как класса», эти комиссии превратились в основную силу по организации коллективных хозяйств и экспроприации кулаков. Фактически, они стали деспотическими правителями на селе.
Эти новые хлебные комиссии состояли из десяти или более человек, увеличивая численность местных представителей власти до 576. Наконец, было ещё три постоянных выконавца, местных милиционеров, для каждой Сотни, общим числом двадцать четыре человека. Они являлись важными представителями власти и имели право арестовывать людей без всяких юридических формальностей. В целом на селе появилось 600 представителей власти, или 75 управленцев на каждую Сотню. Таким образом, каждое подразделение из ста дворов контролировалось 75 человеками. Если сюда присоединить 35 членов сельского Совета и 17 колхозных чиновников, то это число станет ещё больше. На самом деле, у нас на селе имелось 652 активных исполнителей власти. Другими словами, на шесть жителей приходилось по одному управленцу.
Большинство должностей было поручено обычным крестьянам, и тем самым, они сами оказались в двусмысленной ситуации. Они ненавидели идею коллективного хозяйства, и в то же время сами стали инструментом по её осуществлению. Они должны были выполнять свои обязанности как солдаты. У них не было другого выбора, кроме как подчиняться приказам. Любой член такой организации считался представителем власти, независимо от того, был ли он прислан правительством или являлся местным жителем. Титул «представитель власти» значил очень многое, поскольку давал практически неограниченные полномочия его обладателю. Таким образом, обычный житель старался избегать даже малейших контактов с местными властями, в то время как служение им давала ему громадные преимущества.
Простой крестьянин становился одним из представителей власти сразу же после вступления на должность члена комиссии, комитета или какого-то вида бригады, созданных для официальных целей.
Согласно коммунистической концепции, быть представителем советской власти считалось почётной обязанностью. Отказ служить этой власти означал предательство – самое тяжкое преступление. Каждый отказавшийся от должности или сопротивлявшийся властям подвергался тяжёлому наказанию как враг народа. Эта политика внедрялась с такой жестокостью, что только очень немногие осмеливались не принять новой должности или открыто противостоять власти.
Чтобы выслужиться перед государством представители власти должны были стараться во всю. Любой промах мог быть истолкован как отказ подчиниться партии и правительству. Поскольку их основной задачей была коллективизация и сбор сельскохозяйственной продукции, то они должны были коллективизировать самих себя и отдавать свою продукцию.
Раньше на селе имелось только одно начальство – Сельский Совет, выбираемый на общем собрании с одновременным избранием председателя Совета и секретаря. В то время такие организации как Коммунистическая партия и Комсомол ещё не играли важной роли в административной жизни деревни, и членство в этих организациях было большой редкостью в нашем селе.
Однако с развёртыванием коллективизации эта система самоуправления была ликвидирована. Общая деревенская сходка и сельский Совет лишились своей силы в пользу коммунистической партии, членство в которой стало возрастать среди сельских жителей. Организация коммунистической партии, подменив собой сельский Совет по всем вопросам, стала хозяином села, диктуя свои решения на общем собрании его жителей. В результате, общее собрание превратилось в послушную марионетку компартии. То же произошло и сельсоветом. Только коммунисты и комсомольцы или люди с несомненной преданностью партии и правительства имели право быть избранными или назначенными на ответственные должностные посты.
Вскоре после появления нашего «тысячника» в селе возникли две новые организации: Особый Отдел и Рабоче-Крестьянская Инспекция. Обе стали наводить ужас на жителей села.
Особый Отдел был составной частью ГПУ. Официально его представлял только один человек, занимавший кабинет в сельсовете и всегда одетый в полную форму ГПУ. Всё, что происходило за его дверями, а также имена его секретных агентов, оставались для нас загадкой. Однако считалось, что в каждую Сотню был внедрён один осведомитель, информировавший ГПУ о каждом жителе села конкретной Сотни.
Рабоче-Крестьянская Инспекция представляла собой местную форму одноимённого Комиссариата. Позже это стало называться Комиссией Государственного Контроля. Задачей Инспекции была проверка работы государственных организаций и выяснения преданности их работников. С провозглашением полной коллективизации партия и правительство уполномочило этот Комиссариат полностью контролировать эту политику.
Рабоче-Крестьянская Инспекция также была представлена в нашем селе одним человеком. Конечно же, он был приезжим. Для помощи ему была создана комиссия из пяти человек. У него имелись свои секретные осведомители, шпионившие за местными представителями власти. Когда он обнаруживал «несогласие», он возлагал на себя роль судьи и выносил окончательное решение.
Для выполнения решений по коллективизации партия и правительство мобилизовали все свои центральные и местные силы. Они вовлекли целиком всю партийную пропагандистскую машину, все вооружённые силы, секретную и гражданскую милицию, то есть практически все организации и государственные институты. Комсомольцы, пионеры и комнезамцы стали наиболее активными и эффективными средствами в руках местных коммунистов.
Комсомол – это коммунистический союз молодёжи, созданный в 1918 году. Молодёжь в возрасте четырнадцати – двадцати шести лет могла стать членом этой организации, а в будущем – членом Коммунистической партии. Таким образом, в системе советской политической иерархии комсомол занимал второе место. Под руководством коммунистов эти молодые люди оказались самыми исполнительными и неудержимыми в нашем селе. Их ответственность и занимаемые должности уступали только коммунистам. Главой комсомольской организации был кандидат в члены партии, присланный в наше село из районного центра.
Пионерская организация была организацией для детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Пионеры выполняли функцию осведомителей и помощников. Хорошо известный случай с Павликом Морозовым служит примером того, как компартия и правительство использовали детей в своих целях. Сын бедного крестьянина, Павлик Морозов, жил в далёкой уральской деревне. Четырнадцатилетний школьник прославился за одну ночь на весь Советский Союз, донеся властям на своего отца и некоторых соседей о том, что они прячут продукты для его же семьи. Все эти люди, включая его собственного отца, были арестованы и бесследно исчезли. Павлик был убит возмущёнными жителями деревни, в числе которых был и его родной дядя. Павлик Морозов стал национальным героем. Его именем называли деревни, организации, улицы и воинские части. Историю его жизни и «подвига» навечно занесли в энциклопедии и словари.
Таким образом, партия поощряла детей, особенно пионеров, следить за своими родителями и доносить на них или кого-то другого, кто не хотел подчиняться партии. Такое предательство считалось героическим поступком и ярким проявлением советского патриотизма.
Комнезём - сокращённое название Украинского Комитета незаможных селян (Комитета крестьянской бедноты). Такие комитеты впервые возникли в России летом 1918 года по инициативе местных партийных организаций. В них вошли беднейшие крестьяне и сельскохозяйственные сезонные работники, и назывались они Комбеды. На Украине эти комитеты, Комнезёмы, появились в мае 1920 года, когда коммунисты захватили Украину в третий раз. Если в России Комбеды были распущены ещё в ноябре 1918 года по решению Четвёртого Всесоюзного Съезда Советов, то на Украине такие комитеты просуществовали до 1933 года и стали самым эффективным инструментом агрессивной коммунистической политики в украинских деревнях. Комнезём стал важной принадлежностью каждого украинского селения. Его назначение было двояким: проведение революционных преобразований в деревне и обеспечение поставок государству сельскохозяйственной продукции. На Украине коммунисты ещё использовали эти комитеты в качестве средств на путях коллективизации. В целом, они получили известность как органы пролетарской диктатуры в украинских деревнях и сёлах.
Так была запущена чудовищная машина по коллективизации. Она перемалывала, раздавливала, выталкивала и била. Ей управляли человеческие существа, и она работала на человеческом материале. Она была безжалостной и ненасытной. Начав работать, её нельзя было остановить, и она продолжала поглощать всё больше и больше жертв. Сотни, Десятки и Пятёрки с их комиссиями, пропагандистами, агитаторами и управленцами: комсомольцами, пионерами и организациями Комнезама; общие собрания колхозников, сельсовет и комитет управления стали шестерёнками этой уродливой машины, а партия – её опытным оператором.

ГЛАВА 3.

Мы ощутили эффективность этой новой административной машины уже на первом собрании. После пояснений, как будет работать новое сельское начальство, и прославление партии за введение такого «гибкого и эффективного» руководства на селе, председательствующий собрания дал слово следующему оратору, агитатору одной из Сотен. Председатель представил его «товарищ профессор». Я в то время был школьником и испытывал чувство преклонения и уважения к людям, несущем ученье в массы. Тем не менее, выступление этого человека не внесло ничего нового. Он просто повторил всё то, что мы поневоле уже заучили наизусть.
Для начала «товарищ профессор» описал, как несправедливо крестьяне страдали под властью богачей. Пришло время, подчеркнул он, когда сельские жители могут отдать долги такой несправедливости. Он призвал беднейших крестьян не испытывать чувства жалости к кулакам и, что нас больше всего испугало, уничтожать их! Убийство богачей, провозгласил он, было единственным способом для беднейшего крестьянства встать на путь лучшей и более процветающей жизни.
Мы сидели молча, давая возможность словам проноситься над нами. Но мы не могли оставаться равнодушными ко всему услышанному. Нами овладело чувство приближения ужасной катастрофы. Раньше нам уже говорили о коллективизации, о раскулачивании и даже о ликвидации кулаков как «социального класса». Но до сегодняшнего дня никто не требовал и не призывал к убийству кулаков. Теперь этот человек рассуждал об их уничтожении как о деле чести и большой заслуге.
Сделав паузу, «товарищ профессор» начал рассуждать о коллективизации. Он нарисовал простую и привлекательную картину. Партия и правительство хочет сделать жизнь каждого крестьянина проще и более обеспеченной. Работа в колхозе будет менее трудной и более прибыльной. Таким образом, крестьяне будут защищены от эксплуатации кулаками. Наконец, заглянув в свои бумаги, он дал понять, что партия и правительство приняли постановление провести полную коллективизацию, и ничто не может изменить этого решения. Он добавил, собственно говоря, что мы должны быть благодарны за это, потому что народ и партия едины. После этого он засунул свои бумаги в карман, отпил немного воды, вынул папиросу из роскошного портсигара и уселся на своё место. Мы пребывали в полном молчании.
Вслед за агитатором поднялся с места глава одной из Сотен и заявил о своём желании вступить в колхоз. Он сказал, что речь агитатора оказалась ясной и заразительной, и теперь у него самого нет сомнений относительно светлого будущего крестьянства, и что он считает себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему выпала честь вступить в колхоз одним из первых. Затем он спросил, кто хочет последовать его примеру. К нашему великому изумлению, нашлось несколько желающих. Член комиссии по хлебозаготовкам встал с места, подошёл к столу председателя собрания и сделал заявление о своём намерении вступить в колхоз. Затем он призвал одного члена комиссии стать колхозником, бросив лозунг «социалистического соревнования». Мы ещё больше удивились, когда последний приблизился к столу и принял этот вызов, а затем в свою очередь вызвал на соревнование другого члена комиссии. Этот «активист» проделал то же самое, и так по очереди. После членов комиссии по хлебозаготовкам пришла очередь возглавляющих Десятки и Пятёрки. Мы такого поворота никак не ожидали. Всего за несколько минут более пятнадцати дворов из нашей Сотни записались в члены ненавистного колхоза.
После вступления в колхоз «чиновников» к столу неожиданно подошёл рядовой крестьянин. Он тоже записался в колхозники и позвал за собой своего соседа Шевченко. Но здесь произошла заминка. Шевченко засомневался. Он привёл несколько причин, по которым в данный момент он никак не мог присоединиться к колхозу: ему необходимо время подумать, его жена была больна, а, кроме всего прочего, он предпочитал оставаться совершенно независимым. Он утверждал, что сейчас он не осмеливается на такой шаг, может быть в будущем. Сидящее за столом начальство настаивало на вступлении в колхоз немедленно, и он отчаянно сопротивлялся. Время тянулось. Никому не разрешили уходить с собрания.
Вдруг кто-то крикнул из задних рядов: «Давай вступай! Мы не хотим сидеть здесь всю ночь!». Для Шевченко такой оборот оказался шансом увернуться. «Если тебе так не терпится, подойди сюда и запишись сам!», - крикнул он в ответ и быстро вернулся на свою скамейку, игнорируя приказ председателя собрания оставаться на месте.
Ведущий собрание сначала потребовал от Шевченко вернуться к столу. Затем он сердито призвал всех присутствующих на собрании записаться в колхоз. Но мы оставались непреклонными. Никто не двинулся с места.
Представители власти не растерялись перед нашим молчаливым сопротивлением. Казалось, они были проинструктированы, что делать в подобной ситуации. Поскольку крестьяне продолжали молчать, а обстановка нагнеталась, то «товарищ профессор» внёс предложение. Он сказал, что следовало бы отметить «такой патриотический и счастливый момент» отправкой телеграммы ЦК Коммунистической партии, Советскому правительству и товарищу Сталину. И, не дожидаясь нашего согласия, он вынул из кармана клочок бумаги и начал зачитывать текст послания. В нём говорилось, что, внимательно заслушав «высоко патриотичную и познавательную» речь районного представителя и осознав превосходство социалистической аграрной системы над единоличным хозяйством, колхозники Первой Сотни (нам повезло в принадлежности к Первой Сотне: начальство отмечало, что мы на деле доказали право называться Номером Первым) единогласно пообещали добиться сто процентной коллективизации к Первому мая.
Все мы понимали абсурдность такого обещания, но никто не осмелился критиковать текст телеграммы. Она была негласно одобрена.
Председатель собрания вспомнил о своих обязанностях. На этот раз он постарался изобразить на своём лице улыбку.
«Хорошо, поскольку нет возражавших, мы пообещали выполнить коллективизацию на все сто процентов к Первому маю, - произнёс он небрежно. - Думаю, не будем больше терять времени, так?».
Он размахивал пером и листками бумаги над своей головой: «Ну, подходите и записывайтесь, а?».
Мы все оставались на своих местах.
«Давайте же! Уже поздно, - призывал он нас. - Быстрее подпишите, быстрее уйдёте домой».
По-прежнему никто не двигался. Все сидели в полном молчании. Председатель собрания, теряя терпение и нервничая, что-то прошептал на ухо агитатору. Тот резко поднялся с места и напомнил нам, словно мы были детьми, что нехорошо нарушать обещание, в особенности данное товарищу Сталину. Но и это увещевание не тронуло нас. Мы продолжали молчать. Всё это раздражало представителей власти, особенно председателя собрания. Как только пропагандист замолчал, председатель выбежал из-за стола, схватил первого, сидящего перед ним крестьянина и сильно встряхнул его.
«Ты…ты, враг народа! – закричал он, захлёбываясь в собственной ярости. - Чего ты ждёшь? Может быть, Петлюры?». Петлюра был вождём украинского народа в борьбе за независимость десять лет назад. Всех его последователей расстреляли, и теперь назвать человека «Петлюрой» означало смерть. Но крестьянин оставался спокойным.
«Не суетись, - произнёс он сдержанно. - В телеграмме сказано, что мы должны вступить в колхоз к Первому мая, так? А сейчас только февраль. Зачем торопиться?».
Казалось, это полностью обезоружило председателя. Ни он, никто из нас не ожидали такого оборота дела.
Вероятно, каждый крестьянин задумался, как избежать того, что было сказано в телеграмме. И вот, пожалуйста, решение найдено. У нас ещё есть время!
Председатель собрания пребывал в нерешительности секунду-другую, затем убрал свою руку с плеча крестьянина и отошёл к столу. Здесь он посовещался с агитатором. Мы все наблюдали, как они переговаривались между собой, и агитатор вытащил из кармана листок бумаги и что-то перечеркнул в нём. Стало ясно, что они готовили теперь другой хитрый ход.
«Перед тем, как закрыть наше собрание, - начал агитатор. - Нам следует принять постановление». Затем он стал читать бумагу, которую держал в руках. Постановление по содержанию совпадало с текстом телеграммы, но только с одной разницей: слово «май» заменилось на слово «немедленно».
«Те, кто против, прошу поднять руки», - объявил председатель. Представители власти знали, что немногие проголосуют за это. С другой стороны, они были уверены, что никто не осмелиться высказаться против. Как и ожидалось, не поднялось ни одной руки. После чего председательствующий заявил, что постановление одобрено всеми членами Первой Сотни. Он тут же опять поднял перо и бумагу.
«Кто следующий?», - спросил он, отодвигая перо и лист бумаги к другому краю стола.
Молчание. Крестьяне, не шевелясь, смотрели перед собой. Председательствующий, барабаня по столу, выглядел беспомощным. Два милиционера встали между проходами, загораживая собой выход из помещения.
Тишина была нарушена «товарищем профессором». Он поднялся с места и оглядел собравшихся.
«Что это значит? – прошипел он. - Молчаливый бунт?». И, намеренно выдержав паузу, он сообщил нам, что Коммунистическая партия дала нам возможность добровольно вступить в колхоз, но мы, несознательные крестьяне, упустили этот шанс и тем самым открыто выступили против политики партии. Поэтому теперь мы обязаны записаться в колхоз! Если мы этого не сделаем, то нас можно будет считать врагами народа, и нас следует ликвидировать как класс. Закончив свою речь, он сел на место.
Слова «добровольно» и «должны» не поймали нас в ловушку. Хотя мы поняли, что он имел в виду. Тем не менее, никто не ответил на угрозы.
Они оба, агитатор и председательствующий, выглядели обессиленными и молча смотрели на нас. Мы тоже молчали.
Всё это не могло продолжаться долго. Что-то назревало в этом маленьком помещении, набитом людьми. Один мужчина попросил разрешение выйти. Председательствующий отказал ему в этом, сказав, что он не имеет права покинуть собрание, пока не вступит в колхоз. И никто не выйдет отсюда, кроме тех, кто уже записался в колхоз. Агитатор что-то прошептал на ухо председателю, а затем объявил: «Все товарищи, записавшиеся в члены колхоза, должны расходиться по домам!».
Мы заметили, что он сказал «должны идти», а не «могут идти». Все эти люди, кроме агитатора и председателя собрания, начали покидать помещение. Некоторые из них делали это нерешительно, потому что не хотели быть обособленными от всех нас.
Мужчина, спросивший разрешение выйти, всё ещё стоял как школьник перед учителем. «Но мне нужно выйти!» - настаивал он. Было очевидно, что ему невмоготу надо по нужде.
«Выведите его наружу, а потом – немедленно назад!» - приказал председательствующий двум милиционерам.
Мужчина вышел из помещения в сопровождении под конвоем, словно заключённый, оставляя нас в смущении от мысли, что ему придётся справлять нужду под зорким оком членов партии. Теперь нас занимал вопрос, как председательствующий справится с этой проблемой в присутствии только одного милиционера.
«Никто не уходит! – закричал он. - Вот так!». Некоторые смельчаки пытались настоять на своём праве исправить нужду без официального вмешательства. На это председатель заклеймил их «врагами народа» и обвинил в попытке сорвать собрание.
Покончив с «туалетным бунтом», председательствующий и агитатор снова начали совещаться между собой.
«Кто за Советский режим и коллективизацию, поднимите руки», – скомандовал председатель.
Крестьяне колебались.
«Вы что, против Советской власти? – зашипел агитатор. - Вы осмеливаетесь, открыто бунтовать?».
Затем он повторил вопрос и изменил приказ: те, кто за Советскую власть, пусть отойдут направо, а кто против – налево.
Какой-то момент никто не сдвинулся с места. Затем медленно, один за другим, люди стали подниматься с мест и направляться налево. Агитатор взял карандаш и начал составлять список тех, кто ещё оставался на своих местах, громко спрашивая их фамилии. Это сыграло свою роль. Вскоре все продвинулись на левую половину. В такой маленькой комнате было невозможно собраться всем одновременно в левом углу, поэтому агитатор приказал всем вернуться на места.
Председательствующий, размахивая пером и бумагой, прокричал: «Ну, давайте же закончим с этим. Кто первый?».
Никто не шелохнулся. Председатель смотрел на нас сердито, а агитатор – безжалостно. Затем голос откуда-то сзади заполнил вакуум. Это был старик лет семидесяти.
«Зачем такая спешка, господа-товарищи?» – прокричал он. Все повернули головы в его сторону, ожидая спасения. Председатель приказал ему выступить вперёд.
«Зачем торопиться, господа-товарищи?» - опять повторил старик, останавливаясь у стола президиума.
«Я тебе не господин, - прервал его агитатор. - Я товарищ».
Казалось, старика это озадачило.
«Как так? Я тебя никогда в жизни не видел. Какой же ты мне товарищ?».
Для нас было не важно, насмехался ли старик над агитатором или нет. Нас мучил вопрос, который он поднял: почему представители власти стремятся за один вечер разрушить вес уклад нашей крестьянской многовековой жизни?
Председательствующий и агитатор ответили старику на партийном жаргоне, используя готовые штампы. Он сказали, что мы должны немедленно поддержать коллективизацию, потому что от нас этого требует партия.
Уже наступила полночь, и мы все устали, особенно моя мама. Вероятно сознавая бесполезность продолжения собрания, представители власти разрешили нам разойтись по домам, но только после того, как председатель приказал всем явиться на собрание, назначенном на следующий день.
Так насаждалось наше новое руководство.
По-прежнему многое оставалось неясным в вопросе коллективизации. Вероятно, колхозы могут оказаться новой формой крепостного права. Единственное, что мы чётко осознали – это неизбежность лишиться своей земли, что было равносильно жизни для нас.
Только десять лет отделяли нас от Революции и Гражданской войны. Многие жители нашего села испытали их тяготы на себе: кто-то потерял родственников или родителей, кто-то вернулся в родные края с войны калеками. Но мы, наконец-то, получили землю! Мы спрашивали сами себя: неужели партия действительно хочет, чтобы мы бросили землю, вступили в колхоз и работали бы как городской пролетариат. Разве Революция не была произведена для нас, для крестьян? Возможно ли, что партия хочет вернуться к большим помещичьим хозяйствам? У нас оставалась единственная надежда: ведь пропагандист объявил, что вступление в колхоз – дело добровольное. Мы были счастливы, жить и трудиться в своих небольших хозяйствах, и ничего не желали сверх того, только чтобы нас оставили в покое. Мы бы не присоединились к коллективизации ни за какие сокровища мира.
Нас удивило, с какой поспешностью члены комиссии и другие представители власти вступили в колхоз. Оказалось, что за день до собрания наш «тысячник», товарищ Цейтлин, провёл секретное совещание со всеми новыми представителями власти. Проводя инструктаж по вопросам коллективизации, он приказал им продемонстрировать свою готовность вступить в колхоз на собрании Сотни. Поскольку подавляющее большинство нового руководства составляли крестьяне, то они резко воспротивились приказу «тысячника». Товарищ Цейтлин нашёл выход из создавшегося положения. Он предложил им только притвориться, что они вступают в колхоз. Те, кто ещё не готов к такому шагу, будут занесены в особый список, который впоследствии уничтожат. Таким образом, жители села последуют их примеру. Мы не знали, с готовностью или нет, они приняли этот план. Позже товарищ Цейтлин отрицал, что он внёс предложение о фиктивной регистрации. На следующий день новоиспечённые колхозники привели на колхозную ферму своих лошадей, коров и домашнюю птицу. За одну ночь товарищ Цейтлин провёл коллективизацию почти двадцати процентов жителей села, а некоторых из них ещё обратил в яростных проводников партийной политики на селе. Потеряв личное хозяйство, он могли рассчитывать только на то, что у них осталось – их новые должности, поэтому они старались демонстрировать свою обретённую власть везде, где это было возможным.

ГЛАВА 4.

Одним февральским утром 1930 года мы услышали орудийные залпы. Вскоре воздух сотрясался от разрядов канонады. Звук происходил со стороны полей.
К полудню наше село было наводнено войсками регулярной армии. Первыми на полном скаку промчался кавалерийский отряд. Затем на сельской площади духовой оркестр грянул марш, и войска вступили в село.
По мере продвижения частей одной за другой собаки подняли лай, а наше беспокойство усиливалось. Вскоре мы осознали, что вынуждены принимать непрошенных гостей. Вооружённые солдаты, не спрашивая нашего разрешения, занимали наши дома.
Солдаты были снабжены пропагандистскими материалами и инструкциями партии и правительства по проведению всеобщей коллективизации. Как только они разместились по квартирам, началась активная пропаганда. Но нового ничего сказано не было, поскольку инструкции были теми же самыми, что и у пропагандистов. Солдат отличала более твёрдая настойчивость.
На следующий день, как бы в поддержку пропаганды, армия продолжила свою активность. Но на этот раз была выбрана другая стратегия. Пушки установили на полях в пределах досягаемости нашего селения. Крестьяне и их семьи ещё спали, когда начали громыхать орудия. Снаряды со свистом перелетали через село и взрывались на другом берегу реки.
В самом селе поднялась стрельба, и послышались крики. Конница опять на полном скаку промчалась через село. Заключённые в своих домах, нам ничего не оставалось делать, как молча наблюдать за происходившим.
Вечером орудия опять сменили на пропагандистскую брошюру, а население заставили читать и слушать. И так продолжалось каждый день: стрельба над нашими головами днём, пропагандистское чтение ночью.
Военный спектакль продолжался почти неделю. Затем, под звуки бравого марша и разрыва снарядов, армия снялась с места и отправилась в направлении соседней деревни.
Не успел отгреметь последний взрыв, а мы уже стали снова мишенью для обстрела другого рода, на этот раз, так называемых, Агитационных отрядов. Несколько сот человек из ближайших городов, словно солдаты, маршировали организованными колонами. Отряды состояли из вроде как обычных рабочих, студентов, конторских служащих и других, кого оторвали от работы, проинструктировали по поводу предстоящей задачи и приказали вступить в Агитационный отряд.
Точно так же, как и привлечение армии имело целью продемонстрировать силу правительства, так и эти отряды несли политическую задачу. Предполагалось подчеркнуть неразрывную связь между городом и деревней. Советы пытались закрыть глаза на существовавшее различие между городом и деревней. Однако главной целью было убедить крестьянство, что политика коллективизации и конфискации хлеба, поддерживалась городским населением. Таким образом, крестьян убеждали, что их сопротивление коллективизации, будет подавлена объединёнными силами всей страны.
Агитаторы, как и солдаты, были расселены по домам крестьян, не спрашивая на то согласие хозяев.
Некоторые стороны работы Агитационного отряда походили на балаган или цирк. Отряд приступил к своей деятельности с момента появления на селе – в субботу после полудня. Эта активность характеризовалась ужасным непрекращающимся шумом.
Вечером пропагандистские фильмы прокрутили в здании школы и на улице под открытым небом. В импровизированном театре несколько вертящихся танцоров на сцене создавали атмосферу всеобщего веселья.
Несмотря на все эти мероприятия, жители села не торопились встретиться с членами отряда. Большинство крестьян не выходило на улицу. Только дети, молодые ребята и девушки, члены комсомола и комнезёма пришли полюбопытствовать на площадь, но не это входило в планы районной партийной верхушки и представителей власти. Их интересовали взрослые крестьяне, те, кого им приказали согнать в колхозы.
Посланцы партии и правительства могли чувствовать разочарование, но они не опускали рук. Они были обязаны идти до конца к выполнению цели, не считаясь с поведением крестьян. И поэтому, спустя несколько часов после оккупации сельской площади, агитаторы начали стучаться в наши дома. Некоторые даже не затрудняли себя условностями – они просто входили без стука. Вооружённые всеми видами бумажной пропаганды, они вламывались в наши хаты и говорили, что единоличник – это враг, и дорога в рай проходит через колхозы. Жители слушали этот новый Агитационный отряд, но заготовленные цитаты, речи и объяснения не убеждали. Ничто не могло сдвинуть крестьян с места.
Агитаторы приказали всему населению собраться на следующий день, в воскресенье, на сельской площади. От каждой семьи должен прийти хотя бы один представитель. Поскольку выбора у нас не было, многие жители села послушно подтянулись к площади. Я тоже пришёл сюда, но скорее из любопытства.
Когда я подошёл, уже собралось много народа. Жители села – мужчины, женщины и дети – не могли скрыть своего беспокойства. Они были издёрганными, уставшими и хмурыми. Быстро тараторящие городские жители, агитаторы, старались втереться в толпу селян. С улыбками и показной простотой, они подошли к нам и даже пытались шутить. Однако отсутствие реакции с нашей стороны и наша пассивность только усилила их враждебность.
Атмосфера на площади накалилась. Вдруг послышался какой-то машинный рокот. Этот рокот почти сразу перешёл в плавное позвякивание, и вскоре мы увидели сам источник этого звука.
«Трактор! - крикнул кто-то. - Смотрите! Это же трактор!». Все повернули головы, и впервые в жизни увидели настоящий трактор. Он медленно выезжал из-за угла прямо на нас. В нашем селе никогда не было трактора, но мы узнали его по виденным ранее картинкам. Зрелище было впечатляющим, и представители власти сознавали это.
Машина двигалась вперёд. На капоте развивался большой красный флаг. Водитель, вцепившись за руль двумя руками, смотрел прямо вперёд. В глазах мальчишек и девчонок он выглядел настоящим героем.
Достигнув заранее намеченного места, трактор остановился, и сразу стало тихо. Жители села и прибывшие представители власти окружили трактор, а районный партийный комиссар взобрался на него. Когда он начал говорить, в толпе крестьян наступила тишина.
Речь комиссара оказалась очередным повторением. Он заявил, что правительства капиталистических стран не проявляют заботы о беднейшем крестьянстве. Крестьяне капиталистических государств во всём мире безжалостно эксплуатируются. Только Советский Союз заботится о своих крестьянах, поэтому крестьянство живёт счастливой жизнью, крепко стоит на пути ведения хозяйства социалистическими методами (он сказал об этом, как о совершённом факте) и обеспечено самой лучшей сельскохозяйственной техникой.
«Посмотрите сюда, - произнёс он, указывая двумя руками на трактор. - Где ещё, кроме Советского Союза, бедные крестьяне, как вы, владеют собственными тракторами? Нигде! Только у вас есть такое преимущество!».
Я стоял недалеко от трактора и, скучая, стал его внимательно разглядывать. На выхлопной трубе трактора я заметил клеймо «International», выполненное латинскими буквами.

Глава 5.

«Только вы, в нашей любимой стране, владеете тракторами, этими мощными машинами, которые будут работать для вас.… Но враги народа вынашивают заговор против наших любимых партии и правительства!», - прокричал комиссар. Он поднял обе руки к верху. И, словно по подсказке, зазвонили церковные колокола. Колокольный звон раздавался всё громче и громче. Толпа замерла в молчании. Все устремили свои взоры на церковь.
Никто не знал, кто подал сигнал или отдал приказ. Но когда товарищ комиссар, указывая рукой на церковь, сказал, что колокольный набат специально спровоцирован врагами народа, чтобы саботировать его выступление, агитаторов словно прорвало. Всё пришло в движение. Радом с трактором чей-то голос прокричал: «Долой церковь!». Его подхватил другой голос, и это призыв стал раздаваться с разных концов площади.
Неожиданно вокруг возникли плакаты, написанные белым на красном фоне, «Долой церковь!», «Да здравствует коллективное хозяйство!», «Да здравствует Коммунистическая партия!»,
«Давай!», - гремел голос. «Давай!», - вторил ему другой.
Крича «ура», словно солдаты перед рукопашным боем, толпа стихийно ринулась по направлению к церкви. Добежав до цели, они стали бросать камни, бутылки и палки, разбивая окна и двери.
Перед церковной стеной появились длинные лестницы, и дюжина агитаторов быстро добралась до купола. Затем на крест набросили длинные верёвки. И, подбадриваемые криком, смехом и бранью, приезжие агитаторы дёргали за верёвки до тех пор, пока крест не упал, расплющив крышу. Затем сняли колокола и сломали купол.
Одновременно с активностью на крыше другая группа приезжих агитаторов рыскала внутри церкви. Всё внутреннее убранство подверглось разрушению. То, что когда-то было прекрасной церковью, гордостью всего нашего села, за считанные минуты превратилось в руины.
Жители оказались неспособными защитить место своего богослужения. Когда началось это безумие, некоторые из них стали расходиться по домам, но большинство застыло на месте, сняв шапки и читая молитвы.
Мы поняли, что эта политическая оргия была тщательно спланирована и организована. Трактор был гвоздём программы, а партийный комиссар, без всяких сомнений, являлся командующим всей операцией. Теперь мы были уверены, что колокольный набат во время выступления комиссара тоже стал частью общего плана, и звонили в колокола сами пропагандисты. Мы осознали, что шаблонные фразы и нарисованные плакаты были заготовлены задолго до появления в нашем селе.
Церковь, а точнее то, что от неё осталось, стала служить сельским клубом. Каждый вечер пропагандисты отплясывали на том месте, где раньше располагался церковный алтарь.
Никто не знал, куда во время атаки на церковь, подевался наш батюшка. Это произошло воскресным утром, и ему следовало отстоять службу, но его в церкви не оказалось. Позже мы узнали, что он стал предательски сотрудничать с агитационной бригадой. Его звали Иван Бондарь.
Бондарь обладал талантом пользоваться случаем и извлекать из всякой ситуации личную выгоду. Ещё в прошлом году он служил в церкви дьяконом. Он был высокого роста, имел приятную внешность и зычный голос. Он умел читать и писать, что позволяло считать его образованным человеком. Многие жители села верили, что со временем он мог бы стать хорошим приходским священником. Никто не сомневался, что и сам он лелеял мечту о собственном приходе, поскольку он стал отпускать бороду, а это являлось неотъемлемой чертой служителей Православной Церкви. Затем пришло время коллективизации, и правительство приступило к компании против церкви. Бондарь неожиданно исчез из села.
По поводу его исчезновения было немало слухов. Кто-то считал, что его арестовали. Некоторые утверждали, что он, предчувствуя надвигающуюся опасность, вынужден был бежать и скрываться, оставив на селе семью. Но незадолго до прихода Агитационной бригады он вновь объявился в нашем селе. За время отсутствия он отпустил длинные волосы и претендовал на звание святого.
Однажды субботним утром, когда наступила время утренней службы, никто иной, как Бондарь взошёл на алтарь. Без малейшего колебания он объявил, что теперь он является нашим настоящим приходским священником. Словно стараясь избежать расспросов и возмущений, он немедленно запел песнопение своим громким басом. Мы так никогда и не услышали никаких объяснений.
В тот же день нам стало известно, что пропал наш бывший священник. Для нас навсегда осталось загадкой, что с ним случилось. Вероятнее всего предыдущей ночью он был увезён куда-то чекистами.
Все эти события произошли до разрушения церкви. Некоторые старики, церковные служители, пытались докопаться до истины, но всё напрасно. Бондарь хранил молчание, новые представители власти – тоже. Вскоре некоторые старые служители церкви и наиболее неугомонные селяне стали исчезать. Затем по селу начали от одного к другому передаваться слухи, что новый батюшка на исповедях очень интересуется политическими взглядами каждого кающегося. Внезапно нас озарила догадка: новый «батюшка» являлся осведомителем и провокатором! То, что Бондарь остался цел и невредим после лютого нападения бригады приезжих агитаторов на церковь, только усилило наше подозрение. Никто не мог припомнить, что видел его в тот роковой день. Не было сомнений, что накануне развернувшихся событий он получил указания и предупреждения от своих новых хозяев.
После того, как Агитационный отряд оставил позади себя наше село и руины церкви, Бондарь сбросил с себя маску. Теперь он открыто появлялся с коммунистами и представителями власти, разделяя их политику. Стало ясно, почему наш приходской священник не протестовал против разрушения церкви и не пытался восстановить церковную службу. Он старался быть там, где собирались товарищ Цейтлин и другие партийные работники. На каждом собрании он говорил, как один из представителей власти. Интересно отметить, что он продолжал отращивать свою прекрасную бороду и длинные волосы. На самом деле, он всё ещё выглядел как священник.
Мы вскоре узнали, что товарищ Цейтлин и другие «товарищи», называли его Святой – товарищ Святой. С другой стороны, жители села придумали своё прозвище. Мы стали называть его Иудой – товарищем Иудой.

Отряд провёл с нами около недели. Нам не разрешалось покидать пределы села, за исключением полевых работ. Вечерами мы должны были сидеть по домам и слушать речи агитаторов.
В пятницу отряд тронулся в направлении ближайшей деревни, где слышался грохот орудий.
Но нас не оставили в покое. Армия, а за ней и Агитационный отряд, продемонстрировали нам назначение партийной политики. Суть была ясной: партия и правительство приказали провести всеобщую коллективизацию, и приказ должен быть выполнен.
Таким образом, мы оказались в ловушке, из которой не было выхода. Самыми грубыми методами крестьян загоняли в колхозы.
Когда последняя колонна Агитационного отряда покинула сельскую площадь, мы думали, что на время нас оставят в покое. Мы были измученными, сбитыми с толку и оглохшими от шума. Всех сильно заботила коллективизация наших хозяйств. Лишённый земли, крестьянин терял свой материальный достаток и свободу. Всего лишь за несколько недель произошло столько неслыханных и устрашающих событий. Толпы людей наводнили наши дворы и поели наши съестные припасы, даже не спрашивая на это разрешения, а наша любимая церковь теперь стояла в развалинах. Мы были напуганы. Казалось, что надвигается что-то ужасное, и мы не видели спасения.
В следующую субботу, последнюю субботу февраля, менее неделе после ухода Агитационного отряда, в наше село прибыли очередные незнакомцы. На это раз ими оказались сотрудники ГПУ, небольшой отряд внутренних войск и множество милиционеров. Везде, даже в самых глухих закоулках села, расхаживал патруль. Нас охватил ужас, кода мы увидели тяжёлую орудийную пушку, установленную на руинах церкви, и охраняемую тремя солдатами. Несколько пулемётов было расставлено вокруг площади.
Мы сделали открытие, что нас надёжно охраняют. Караулы были выставлены на каждой дороге, ведущей из села. Они следили за всеми, кто проезжал через село. Эти караулы не только требовали предъявить документы, но и обыскивали личные вещи. Каждый человек был обязан дать детальный отчёт, куда и зачем он едет.
Мы приняли грубость и беззаконие как должное. Нас не удивила бы вероятность быть арестованными без предъявления ордера или лишиться собственности. Мы уже при�